Джефри Бурдс

ЖЕНЩИНЫ-АГЕНТЫ И НАЦИОНАЛИСТИЧЕСКОЕ
ПОДПОЛЬЕ НА ЗАПАДНОЙ УКРАИНЕ, 1944-1948*

[ * Автор благодарит фонд Г.Ф. Гуггенхейма (Нью-Йорк) за поддержку проекта, в рамках которого выполнена данная работа. ]

Война выявляет формы мужского насилия против женщин, что обычно скрывается,
но подразумевается социальными структурами мирного времени.

— Claudia Opitz, "От Женщин в Войне к Войне Против Женщин".1

Вступление

21 января 1947 г., работая над информацией, полученной через надежных осведомителей, спецгруппа Главного управления по борьбе против бандитизма (ГУББ) советского Министерства внутренних дел (MВД) узнала место нахождения "Михайло", руководителя грозной Службы безпеки, или Украинской повстанческой подпольной разведывательной службы, и члена центрального командования Организации украинских националистов (ОУН) и Украинской повстанческой армии (УПА).2 Советы охотились за Mихайло с целью ареста или ликвидации больше пяти лет, и они использовали любую предосторожность, чтобы убедиться, что он не ускользнет. Его укрытие находилось только в двух километрах восточнее деревни Жуково, Бережанского района, Тернопольской области.

Ночью 21 января, тяжеловооруженная советская часть окружила бункер Михайло, и приказала находящимся внутри сдаваться. Один из людей в укрытии ответил огнем пулемета, и был немедленно сражен. В следующие минуты, столкнувшись с непреодолимыми обстоятельствами, Михайло, его жена "Вера" и его связная "Наталка" стали жечь документы. Затем, одну за другой, Михайло убил свою жену и связную выстрелами из револьвера, затем выстрелил в себя.

Четыре тела были позже идентифицированные по имеющимся в МВД "трофейным фотографиям". Михайло был Микола Арсеньевич Березовский. Родился в 1910 г., получил высшее образование, присоединился к ОУН в 1939 г., после того, как он бежал от Советов, пересек оккупированную Германией Польшу. В 1940 г., поскольку немцы готовили вторжение в Советский Союз, Михайло прошел повышенное обучение саботажу и диверсии в специальной шпионской школе для забрасываемых агентов, созданной немцами в Кракове. После окончания школы, с 1940 г., Михайло начал работать в Центральном разведывательном командовании Украинского подполья. Вернувшись на Украину, как офицер специального отряда саботажа, в составе германской армии в июне 1941 г., Михайло уже к концу первого года войны был назначен главнокомандующим всей СБ.

Жена Михайло Вера была руководителем женского отряда в Львовской городской команде ОУН. Наталка была офицером связи центрального штата ОУН. Лицо четвертого — еще одного мужчины — было изуродовано взрывом гранаты и было неузнаваемо.

Несмотря на безумные усилия Михайло уничтожить архив СБ, перед его самоубийством, успешная советская операция "найти и уничтожить" обнаружила два ранца документов в его убежище. Они включали настоящие советские паспорта с различными вымышленными именами, партийные, МВД, милицейские, и комсомольские документы, удостоверения личности, списки местных жителей, уничтоженных Советами, и другие документы.3 Наиболее ценным документом находящимся в личном архиве Михайло, было письмо на восемь страниц, которое он написал Роману Шухевичу, главнокомандующему Украинской повстанческой армии, за неделю до смерти. В этом письме, Михайло проницательно оценивал положение Украинского восстания, и видел главную угрозу движению в советской агентуре: "Секретные информаторы — наиболее многочисленные и опасные из доносчиков. Эти “москиты” заражают здоровое тело нашей организации. От этой формы агентуры мы понесли наши самые большие потери".

Михайло был уверен, что эти секретные информаторы были повсеместны внутри повстанческого движения: "Если считать, что в каждой деревне имеется не меньше пяти таких информаторов, их значение станет ясным".4

В течении 50 лет ни Михайлу, ни руководству повстанцев, ни ученым не был известен тот факт, что местонахождение Михайло было сообщено войскам НКВД советским осведомителем, который входил в его ближайшее окружение: связная Наталка была советским шпионом.5

Советская вербовка агента "Наталки"

История Наталки была слишком типичной. Ее вербовка в июне 1945 г. была проведена звездой и основным разработчиком тактики советской спецгруппы на Западной Украине, майором A.М. Соколовым, базировавшимся в Тернопольской области. Соколов настолько хорошо справлялся со своей работой — превращая непреклонных антисоветских украинских националистов в членов своей собственной группы, чтобы разрушить повстанческое подполье — что он написал стандартное пособие для советских полевых офицеров МВД/МГБ по тактике спецгрупп против антисоветских повстанческих групп.6

Как я показал в другом месте, Советы эффективно использовали агентуру или сеть осведомителей как средства, чтобы сеять подозрение среди антисоветских украинских националистических повстанческих групп на Западной Украине в конце Второй мировой войны. Агентура стала мощным тактическим оружием, используемым Советами, чтобы провоцировать террор повстанцев, как средства, чтобы вбить клин между организованными силами повстанцев и их поддержкой среди местного гражданского населения.7 Здесь, я сфокусирую свое исследование на советском использовании aгентуры: как Советы обнаружили благоприятные возможности, предоставляемые переходом повстанцев к тактике вербовки, основанной на гендере, и как они, в конечном счете, начали использовать этнических украинских женщин и девушек в качестве советских сексоток или "секретных агентов" и провоцировать злостные террористические репрессии внутри подполья.

В этом изучении, нам посчастливилось, потому что майор Соколов оставил детальное рукописное сообщение о его успешном превращении агента Наталки в совершенно секретном докладе к генерал-майору A.P. Горшкову, начальнику Первого отдела элитного подразделения советских органов, Главного управления по борьбе против бандитизма или ГУББ НКВД).8

"В то время", — писал Соколов в своем беспристрастном итоговом докладе, Бережанским РО [МВД] была задержана связная — "Наталка" — которая признала на допросе, что она связная командующего ОУН в [Тернопольской] oбласти, "Нестора".

"Нестор" был псевдоним Ивана Шиняды, областного командира УПА в Тернополе.9

Она [Наталка] пробовала убежать из места ее задержания — и даже стреляла из пистолета в милиционера, который охранял ее. И как видно, из полученной информации, фигура была интересной.

Мой помощник — подполковник [A.И.] Матвеев — и я поехали в Бережаны, чтобы ее посмотреть".10

По рассказам солдат, в течение своего короткого пребывания в советском плену Наталка уже заслужила свою репутацию "придирчивой молодой девушки", что являлось вызовом, который нужно было сломить. Очевидно, Соколов был привлечен вызовом.

Уверенный в себе после ряда успехов, Соколов принял личную ответственность за вербовку Наталки.

"Когда мы прибыли в Бережаны, она допрашивалась подполковником ОББ НКВД Украинской ССР Кагановичем. Ее показания были построены таким образом, что по ним никаких оперативных мероприятий провести было нельзя. Было ясно, что она все врала, скрывая что-нибудь крупное.

Я свое мнение сказал Матвееву, который согласился со мной, и мы решили взять ее в Чертков. На допросе в Черткове она тоже существенного ничего не показала, поэтому т. Сараев приказал мне, забрать ее в мою спецгруппу, взять ее с собой в Бережаны, найти возможность заставить ее признаться и реализовать данные, которые она даст нам при допросе".

Донесение Соколова не показывает того, что случилось в происходящий период.

Чтобы не произошло между Соколовым и Наталкой за несколько дней до того, как он решил вернуть ее в Бережаны, она очевидно возвратилась убежденная, что она ввела в заблуждение Соколова, уверив его, что она теперь советский агент. Хитрый Соколов думал иначе, и опять и опять в своем донесении, он, казалось, признал и уважал тот факт, что одни угрозы, насилие, и запугивание никогда не сломают Наталку. Ее обработка требовала бы большего обмана.

"При нашем возвращении в Бережаны, я решил действовать, как будто [я верил], она была успешно завербована. И так что я дал ее первое задание: убивать [ее командира в повстанческом подполье] "Нестора". Я был уверен, что она попытается бежать, и в во время побега задержать ее [одним из моих оперативников] под видом [повстанца] СБ, который допросил бы ее как сексотку. Ничего другого сделать с нею было нельзя.

На пути в Бережаны, мы везли ее так, чтобы она не видела всю группу.

Обращение с ней было хорошее. В Бережанах я оформил ее вербовку, дал задание, убить "Нестора", дал ей пистолет (со сломанным бойком), и отправил выполнять задание".11

Наталка постаралась обмануть Соколова, играя роль успешно завербованной советской сексотки. Симулируя согласие, она показала, что она часто встречалась с некоторыми повстанцами из группы Нестора в хате в селе Бышки. Повстанцы, как она утверждала, проведут ее оттуда к укрытию Нестора в лесу. Соколов поддакивал, но втайне от Наталки, он приказал, чтобы отряд НКВД окружил село и удостоверился, что никто не убежал.

"Как я предполагал, так оно и случилось: Наталка провела в хате несколько минут, затем вышла через заднюю дверь и спряталась в кукурузе. Мой агент Городецкий все это видел, но оставил ее сидеть там. Потом он как бы случайно [маскируясь под офицера СБ] задержал ее, нашел у нее пистолет и сразу же объявил сексоткой".

Наталка была очевидно смущена, и чрезвычайно обманута уловкой. Она немедленно сообщила ложному руководителю СБ, что она была связной центрального штаба ОУН, и что ей нужно увидеть своего командира как можно скорее. Пропустив первые две запланированные встречи с своими партнерами, она имела только еще одну встречу, прежде чем ее партнеры, поймут, что она арестована и прервут связь полностью.

Информация, которую она несла, была жизненна важна повстанческому подполью, и она просила руководителя СБ помочь ей.

Продолжая тщательно спланированный и выполненный маскарад, Городецкий не поддавался, обозвал Наталку лгуньей и провокатором, безнадежно пытающейся спасти свою шкуру. Следуя стандартной процедуре СБ, Наталке завязали глаза и повели к убежищу в Бережаны, где она была наконец допрошена.

Доведенная до отчаяния Наталка проходит роковую черту и становится невольным сообщником НКВД: она призналась, что знает местонахождение пункта связи в деревне Августовка, где она могла встретиться с руководителем повстанцев Белым.

Это было все, что надо было знать Соколову. Хорошо скрытое убежище отряда Белого было впоследствии захвачено, большинство жителей взято живыми. Командир повстанцев "Рынчак" был убит в ходе операции, но его заместитель "Чад" был захвачен живым и сломленным. Шаг за шагом, операция по вербовке Наталки начала приносить плоды. Допрошенный Советами, Чад показал местонахождения убежища повстанцев около села Рай, где, как предполагалось, находился командир повстанцев Белый. Вместо этого, был окружен его адъютант "Артем": Артем яростно сопротивлялся, поджег свой архив, большой тайник денег, и свое убежище — даже убил свою женщину-связную "Легету" прежде, чем он был ранен в ногу при попытке убежать. Артем был захвачен живым.12

Тем временем заместитель командира повстанцев Чад был завербован спецгруппой НКВД, и он, и Соколов тесно работали, используя его хорошее знание местных повстанческих отрядов. Чад привел Советы к "Чабану", бывшему руководителю жандармерии отряда Быстрый. Чабан был также завербован в советскую спецгруппу, и его широкое знание местных повстанческих кадров помогло советских органам в Тернополе в течение месяца провести успешные операции по их ликвидации. Только один завербованный агент нанес решительный удар СБ в Тернополе.

С этого момента мы теряем след Наталки в рассекреченных советских данных на восемнадцать месяцев, до операции по ликвидации Михайло, в которой она была убита.

Несомненно, Соколов сообщил своей невольной помощнице последствия ее информации, новость, которая должна была сломить ее психологически: повстанческое подполье не терпело предательство, и не принимало никаких объяснений о побуждениях предателя или обстоятельствах. Наталка имела только один выбор: или сотрудничать с Соколовым, или умереть, и подвергнуть репрессиям свою семью и близких. Такова была безупречная и зверская логика операций советской агентуры.

Гендерный вопрос и Украинское повстанческое подполье

Одной из наиболее заметных черт гендерной истории Украинского подполья 1940-х гг. – это относительное молчание об участии в нем женщин. Советские оперативные данные показывают постоянное участие, даже значительное, женщин в операциях украинских националистов. Напротив, украинские националистические и эмигрантские публикации содержат сравнительно небольшую конкретную информацию, относительно роли женщин в подполье. Замечательно, что в литературе, такой богатой и многотомной относительно агиографии украинских героев-мужчин, имеется очень немного сведений о женщинах-воинах. В наиболее современном двухтомном издании биографий националистов, например, Петра Содоля “Украинская повстанческая армия: справочник” (изданном в 1995 г.), имеется имена 338 "героев" (и предатели), но только семнадцать из них - женщины. Из этих семнадцати женщин, членов УПА, только малая часть отмечена, что пали "героической смертью" на поле боя против польского, советского, или немецкого врага. И, без исключения, эти семнадцать женщин-героев были причислены к героям, не потому, что они были убиты, и не потому, что они отбывали тюремные сроки, или — наиболее часто — не из-за их участия во второстепенных направлениях движения: культуре, охране детства, или образования. В почти каждом случае, этнические украинки удостоившиеся упоминания об их участии в подпольной борьбе были женами, детьми, или потомками героев-мужчин. Так же трактует и другое издание – “Тернопольская область: список героев Украинской революции, павших в борьбе с русской большевистской оккупационной властью, 13.3.1944 — 31.12.1948”, первоначально изданное машинописным текстом в сентябре 1949 г. Мемориальная книга идентифицирует 718 "павших героев", из которых, только восемнадцать были женщины.13

Редкий пример, когда героическая роль украинских женщин, участниц борьбы была обсуждена подробно. Марта Н. (писательский псевдоним героини УПА Галины Савицкой-Голояды) поддержала советские наблюдения: украинские женщины были точно такими же храбрыми и стойкими на поле битвы как и мужчины. "Женщина [в украинском подполье]", — писала она в конце 1940-х гг., "всегда героически держали себя во время большевистских или польских допросов, не выдавая ни секретов, ни соседей, готовых скорее встретить муки и смерть".14 Точно так же, оперативные работники советских и немецких разведок и контрразведок постоянно наблюдали, что при допросе "женщины-агенты обычно более упрямо придерживались своих рассказов, чем, агенты-мужчины. Логические аргументы, который приводил допрашивающий офицер, пробуя объяснять, что истории, которые сообщают агенты-женщины не могут быть правдой, не влияли на них в той же степени как они влияли на агентов мужчин".15 Все участники допросов были уверены, что женщин труднее сломать логическими аргументами, или угрозой силы. Вместе с тем, женщин и детей было более легче завербовать либо шантажом или угрозами репрессий против их семейств, или обещанием искушений.16

Мы остаемся с этой загадкой: почему, если большинство советских отчетов считают, что женщины играли такую значительную роль в украинском освободительном движении после войны, так немного написано о женском участии? Почему мы знаем так мало об этих женщинах, и особенно об их участии в движении, помимо вспомогательной роли в снабжении продовольствием, связи, и медицинской помощи?

Проблема выяснения роли женщин в западно-украинском повстанческом движении выходит далеко за пределы простого фиксирования реального женского вклада. Она также включает примирение с навязчивым молчанием, которым отмечен данный период.

Женщины на Западной Украине

Во время войны женщины должны делать вещи, о которых они
и не подозревали в мирное время. Мы все должны выжить.

— Беженка с Западной Украины, июнь 1945.17

Оперативные доклады НКВД, донесения осведомителей, захваченные документы украинского подполья в течение военного времени и послевоенные годы показывают, что роль женщин резко увеличилась в антисоветском украинском подпольном движении в 1944-1945 гг. По зрелом размышлении, это наблюдение кажется обоснованным. Этнические украинцы в Западной Украине между 1939-1950 гг. имели один из трех шансов умереть в течение этой времени — или в результате ожесточенных споров с этническими поляками, массовых арестов и массовых казней, которыми отмечена советская оккупация 1939-1941 гг., и в период немедленно последовавший нацистской оккупации с июня 1941 г. до июля - августа 1944 г. Молодежь пригодная для работы также имела хорошую перспективу высылки — в сибирские исправительно-трудовые лагеря при Советах, или как Ostarbeiter при нацистах. К осени 1944 г., с возвращением советских сил в регион, любой украинский мужчина четырнадцати лет или старше, вероятно мог быть арестован, расстрелян, или мобилизован в Красную Армию или в органы НКВД/НКГБ. Большинство западно-украинских мужчин в возрасте 14-45 лет в результате скрывались в лесах или в подземных укрытиях (схронах), где они ожидали конца военных действий. Дружеский или враждебный состав, пол антисоветского воина был — с советской точки зрения — отчетливо мужской.18

В разгар советского сражения за Западную Украину, и изгнанием немцев, украинский командир отряда повстанцев, базировавшегося в Рава-Русском районе на юго-восточной границе Польши, писал в обширном рапорте, датированном 21 августа 1944 г.: "Евреи-коммунисты-большевики считают нас [украинцев] врагами. Ни один молодой [украинский] человек не может быть не замечен большевиками [без того, чтобы быть задержанным, избитым, расстрелянным, или высланным]. НКВД проводит аресты с помощью секретных агентов (siksoty) и террора. Таким образом на 13.VIII.44 в селе Лаврикив 9 человек были арестованы с помощью двух осведомителей — один из них белорус, который находился здесь начиная с 1941 г., а другой глупец из нашей собственной штаб-квартиры, который сдал и разрушил всю нашу сеть". Советы, продолжал он, "окружают деревни, затем хватают любого, кого они могут найти. Они так грубо высмеивают [сельских жителей], что в конце [Советы] сумеют выяснять все, что они знают: кто был ответственный офицер местной банды, где он скрывается, где все люди. Большевики использовали этот метод в Билка Масовицка. На 16.VIII.44 они окружили почти 200 людей в селе, но арестовали только 50 людей, и били их очень сильно. Они отделили от остальных 10 человек, и оставили двух очень серьезно избитых. Некоторые были освобождены в тот же самый день, но оставшиеся 25 человек были задержаны до 21.VIII.44. Таким же образом на 18.VIII.44 [большевики] окружили село Лыпна, схватили всех мужчин в деревне и отделили их от остальных, сожгли три дома, одного человека застрелили, и затем уехали в Рава-Русскую". С того времени, писал он, "всякий раз, когда [люди] видят даже одного [советского]солдата, они убегали из своих домов. Ночью они [местные люди] не спят".19 И в другом месте: "В селе Лисец [в Станиславской области в начале августа 1944] появился вербовщик, который забрал много людей. Старики были освобождены", в то время как остальные были мобилизованы в Красную Армию.20

Новое появление советской войск в западных пограничных областей привело местных жителей к бегству из их сел. Это наблюдение было подтверждено в многочисленных докладах свидетеля. Врач из Восточной Польши, Зигмунт Клюковский в Щебжешине, оставил описание той же самой модели специфически гендерной направленности советских оккупационных сил в своем дневнике в записи от 10 октября 1944: "Поздно вечером в воскресенье, советские войска окружили деревню Mазов. Двигаясь от дома к дому, они арестовали приблизительно три сотни людей, все призывного возраста, и отправили их воинские казармы в Замостье. Кажется, что это новый способ мобилизации".21 В марте 1945 г. в письме своим родственникам, этническая украинка З.Ф. Шевчук писала из своего села в Дрогобычской области: "Весна здесь будет трудная. Немцы забрали всех наших лошадей и телеги, в то время как советы [забрали] мужчин до сорока пяти лет в армию. Только несколько [мужчин] остались, [кто] работает в лесу [рубка деревьев]".22 Со схожим настроением, другая крестьянка из Дрогобыча, М.С. Васюрко, писала мужу 4 апреля 1945 г.: "Здесь очень тепло, погода весенняя. Но это ничего не значит, так как у нас нет лошадей в селе, и нет мужчин. Только женщины и несколько стариков остались в селе".23

В начале советского занятия Западной Украины в 1944 г., насилие творилось, и применялись репрессии специфически гендерным путем. Сначала, украинцы вынесли основную тяжесть советского нападения, в то время как женщины — хотя становились жертвами прямо и косвенно — были (относительно говоря) намного более свободными в своих перемещениях повсюду. При этих обстоятельствах, и не имея выбора, украинское националистическое подполье все более и более полагался на женщин и девушек, чтобы выполнить задачи жизненно важные для повстанческого движения.

Это не всегда имело место. Джон А. Армстронг поддержал традиционное представление, что женщины в значительной степени игнорировались в рядах Украинского повстанческого подполья до 1944 г. "Вообще, националистические наблюдатели соглашаются, что [украинские] женщины были менее политически активны чем мужчины. В то время как имеется слишком мало доказательств, чтобы подтвердить твердое заключение на этот счет, возможно только, что [украинское] националистическое движение пренебрегло полезным источником поддержки, которым конечно воспользовалось коммунистическое подполье".24

Но нужда - мать изобретения, и в Западной Украине, это привело к тому, что в Украинской повстанческой политике стало возрастать число целенаправленных женщин и девушек как участников насущных служб повстанческого подполья. Создателем этого фундаментального изменения тактики ОУН и УПА от мужской к женской вербовке был Григорий Прышляк (кличка: "Микушка" — весной 1944 г., руководитель Службы безпеки (СБ) или службы безопасности подполья на Западной Украине.25 В расшифровке стенограммы допроса НКВД шефа СБ города Львова Иосифа Панькова, захваченного Советами 28 октября 1944 г., совершенно определено говорится о новой основанной на гендере тактики украинского подполья накануне советского возвращения в области Западной Украины: "Придя к заключению на основе мнения, что для мужчин, особенно членов СБ, с приходом Красной Армии легальная работа во Львове будет серьезно затруднена, МИКУШКА решил переориентировать [нашу тактику] на использование женщин для работы в СБ".26 Впоследствии, Паньков приказал, убрать существующие связи, основанные на мужском участии, которые были реорганизованы в военные отряды, мобилизованные для партизанской войны против Советов. На их место, Паньков завербовал и обучил исключительно агентов-женщин. Поскольку он готовился сам оставить Львов, его собственная 23-летняя сестра Юлия Панькова (кличка: "Ульяна") была назначена руководителем СБ по городу Львову.27

Призыв большого количества женщин в ряды подполья был скоро принят по приказу украинского националистического повстанческого руководства. Первоначально, массовая вербовка начала привлекла большее количество женщин на вспомогательные роли: например, имелись инструкции в июле 1944 г., об увеличении числа женщин на экономической работе.28 Повстанческое коммюнике, датированное 14 августа 1944 г. раскрывало роль женщин в подпольной связи: "Как можно скорее организуйте систему коммуникаций с подрайонными отрядами ОУН. Каждая линия связи должна быть составлена из четырех девушек: одна из района, и три из подрайонов".29 От 11 августа и повторно в начале октября 1944 г. имелись точные инструкции, по расширению жіночої сітки — повстанческой "женской сети".30 Эти расширенные сети должны были стать основанием для привлечения надежных женщин, для выполнения более тайной работы: женщины в коммуникациях, связная работа для подпольной транспортировки по тайным маршрутам, шпионаж, и прикрепление к специальным отрядам для медицинского обслуживания, продовольственного обеспечения, и даже военных и так называемые "черных" или "мокрых" операций. Повстанческие инструкции от октября 1944 г. отразили более разнообразные предназначения для женщин: "Под различными предлогами послать часть кадров [повстанцев] — особенно женщин — в города и [проникнуть в их] среду [советских] рабочих".31 Другие инструкции в октябре 1944 г. требовали, чтобы украинские женщины работали в УКК — Украинском Красном Кресте.32 После элементарного обучения, начиная с конца 1944 г., дополнительные агенты-женщины украинского повстанческого подполья регулярно посылались в Восточную Украину для тайных операций.33 Вкоре это стало стандартной оперативной процедурой, что украинские "женщины точно так обязаны служить подполью как мужчины.... Все женщины в подполье должны носить пистолеты и, в зависимости от наличия, другое оружие".34 К июлю 1945 г. органы НКВД регулярно сообщали данные о вооруженных отрядах повстанцев, состоящих преимущественно или исключительно из молодых украинских женщин.35

Феминизация Украинского подполья

Женщина, когда стремиться к низости, способна познать
более низкие глубины, чем самая гнусная мужская особь.

— Hamil Grant, Spies and Secret Service (1915)36

Даже перед советским "освобождением" Западной Украины к концу июля- августа 1944 г., явный сдвиг в повстанческой тактике использовать женщин-воинов был отмечен благоприятно в немецких военных разведывательных донесениях. В совершенно секретном меморандуме, бригаденфюрер Бреннер писал в середине 1944 г. к обергруппенфюреру СС Хансу Пруцману — немецкому офицеру СС самого высокого ранга на Украине и создателю так называемых "отделов Пруцмана", т.е. оставленной германской диверсионной сети или "вервольфа" — что "УПА приостановила все атаки на части немецкой армии. УПА систематически посылает разведчиков, в основном молодых женщин на занятую врагом территорию, и результаты разведки передаются в Отдел 1с [немецкой] армейской группы" на Южном фронте.37 Этот доклад был захвачен Советами и стал частью постоянной "особой папки" советского НКВД периода войны и послевоенных разведывательных операций на Западной Украина.38

Явный гендерный сдвиг в тактике украинского повстанческого движения почти немедленно стал очевидным для полевых отрядов НКВД, действующих на Западной Украине. В совершенно секретном меморандуме, датированном 11 ноября 1944 г., НКВД майор советской государственной безопасности В.А. Чугунов суммировал информацию, полученную из допросов ключевых персон украинского подполья. Его доклад способствовал растущей советской осведомленности о сдвиге в повстанческой тактике, которая использовала украинских женщин и девушек более шире, чем прежде:

"После изгнания немецких оккупантов из западных областей Украины и проведения мобилизации мужского населения в Красную Армию, по приказу местного командования ОУН были созданы сельские, подрайонные, районные, окружные, и областные руководства ОУН из числа [местных] женщин, которые имеют следующие референтуры: хозяйственную, связи и разведки.

В настоящее время женская хозяйственная референтура играет основную роль в сборе продовольствия и других вещей, необходимых УПА, так как они в своей хозяйственной деятельности находятся вне всяких подозрений. Все собранное продовольствие и вещи затем передаются в распоряжение бандитов.

Основная задача женской разведки – это сбор информации о передвижении частей Красной Армии, и о выездах из районных центров сотрудников НКВД на операции. Станичная [назначенная из числа местных] женщина [кто] каждый день назначает в порядке очередности по несколько разведчиц. Каждая разведчица обязана три раза в день являться в назначенный ей населенный пункт (утром, в обед и вечером) узнать, что там нового [и указать], нет ли там [советских] войск [в ее секторе] и проинформировать [женщину] станичную соседнего села о положении в селе из которого она пришла. Эта информация проверяется [каждый день непосредственно станичной] на встрече с каждой разведчицей. Ежедневно информация концентрируется у станичной, которая принимает решение в части предупреждения бандитов, скрывающихся нелегалов [скрывающихся поблизости].

Связные из числа женщин являются постоянными и должны сохранять полную секретность. Связная одного населенного пункта знает только одну связную, с которой ей поручено поддерживать связь. По этой эстафетной связи из села в село передается корреспонденция [повстанцев]: различные распоряжения, листовки, и националистическая литература. Эти же связные являются руководителями различных посыльных, которые следуют по делам организации и следят за передвижением членов ОУН".39

Местные женщины и дети обычно давали сигнал тревоги, чтобы предупредить повстанцев, незаконно скрывающихся в их или ближнем селе. Так как традиционный крик "Хлопці, ворог близько" [Люди, враг близко!"] все больше приводил к репрессиям, к концу 1944 г. были разработаны новые крики, чтобы защитить сигнальщика от советского возмездия: "Бандиты!", "Они грабят нас!" или "Они убивают нас!"

Конечно, сбор информации не то же самое, что развитие успешной тактики боя. В этом случае, растущая надежда повстанцев на женщин и детей повторялась в советских досье все более часто к концу 1944 г. и в начале 1945 г., поскольку советские органы пытались найти решение. В совершенно секретном докладе, датированном 6 октября 1944 г., командир пограничного отряда НКВД на Украинском фронте отмечал неприятную проблему украинских женщин и детей-шпионов, которые, как он доказывал, серьезно подрывали эффективность советских операций: "Многие дети в возрасте 12-15 лет и женщины работали и продолжают работать как активные осведомители и посыльные между бандами и подпольными организациями ОУН и УПА. Они также организовывают доставку продовольствия для банд и предупреждают их относительно появления [советских] пограничных дозоров в их областях и о возможных военных действий последних против них. Это соответствует инструкциям центра ОУН, который приказал [местным командирам], использовать [больше] женщины для подпольной работы — главным образом для связи периферии и центра".40

Понимание, что советские войска делают недостаточно, для решения специфической проблемой, связанной с женщинами и детьми, участниками подпольной борьбы, проявилось с довольно тревожной повсеместностью в докладах, идущих с Западной Украины. Как докладывал лично первому секретарю ЦК КПУ(б) Никите Хрущеву в январе 1945 г. секретарь Жолкевского райкома Бычков: украинское подполье "имеет большую женскую организацию — так называемую женскую сеть (жіноча сітка).... [Женщины] - их главная сила — в сигнализации продовольствии, и так далее. Я встречал их. Однако мы арестовали очень немного женщин". Бычков прибавлял мрачно в прямом личном обращении к Хрущеву: "Мы должны сделать что-нибудь больше относительно этих женщин!".41

Ни одна женщина не отмечена среди убитых и захваченных повстанцев в регулярных докладах МВД Сталину, касающихся борьбы против сопротивления на Западной Украине до февраля, 1945 г.42 С этого времени женщины появляются все чаще в этих итоговых данных о потерях повстанцев, отражая растущую долю убитых советскими войсками подозреваемых женщин-повстанцев в местных материалах.43 Хотя не имеется гендерного анализа совокупного числа потерь, отмеченных Советами, можно восстановить растущую долю женщин — жертв советского насилия — с помощью специальных рапортов.

К марту 1945 г., ряды ОУН-УПА перешли от относительно редкой опоры на женщин к абсолютной зависимости от них, фактически в каждом виде подпольной деятельности. Возьмем один пример: с 20 февраля по 24 марта 1945 г. местные органы НКВД и НКГБ арестовали 115 членов подполья ОУН в Лопатинском районе (за пределами Львова). Из них 25 вели подпольную работу для ОУН в районном центре, передавая информацию военным отрядам. Большинство этих секретных агентов повстанцев были женщины.44

Такая возрастающая доля не осталась незамеченной местными советскими кадрами, ответственными за подавление повстанческой деятельности. Например, Боргунов, партийный секретарь Струмиловского района (также около Львова), определял женщин, как главного врага советской власти вне поля сражения: "Мы имеем огромное число [украинских повстанцев] женских сетей [(жіноча сітка)]. Из данных явствует, что в селах, скажем, с 1000 жителей имеются 50-60 членов ОУН, и значительная доля их - женщины. В некоторых селах, они руководят [подпольной] работой. Женские сети [как правило] не военные части, а скорее формируют организационную, вспомогательную силу из [повстанцев] бандитов, с которыми" угрожающе заключал Боргунов, "мы должны рассчитаться, если не теперь, то позже".45

"Грехи их отцов": советская борьба против семей повстанцев

Беспрецедентный рост числа украинских женщин в подпольном движении в 1944-1945 гг. был больше чем требовалось для нужд подполья. Стимулирование роста доли украинских женщин в повстанческом подполье было вызвано общим политическим пробуждением западно-украинских женщин под жестокой советской оккупацией. Женщины были вовлечены в поддержку повстанцев по ряду причин, но здесь, как и в других местах, советская политика, которая не делала отличий между гражданским населением, и участниками повстанческого движения значительно способствовала участию значительного числа женщин в антисоветской борьбе. Главная проблема состояла в том, что женщины и члены семей были привлечены и наказаны за действия их мужей. Как заметил украинский повстанческий офицер в августе 1944 г.: "Большевики сами не понимают, что они делают, или заставляют людей прятаться или арестовывают их. Мы должны принять это во внимание, так как в [советских злоупотреблениях] заключаются и наша сила, и наша надежда".46

Репрессии против членов семей в повстанческих областях были жизненной и существенной частью методов советской политики. Уже в январе 1945 г., Советы остро осознали определенные расхождения в своих методах. На конференции руководителей района и сотрудников НКВД-НКГБ Львовской области, эти основные исполнители советского умиротворения открыто критиковались за недостатки в работе с семьями повстанцев. "В нашей работе имеется одна ошибка," доказывал командир 88-ой пограничного отряда НКВД. "Мы убиваем повстанцев, мы видим мертвого повстанца, но за каждым [мертвым] повстанцем остается жена, брат, сестра и так далее" — члены семьи, чье общее чувство преследуемых, рождает бесчисленное будущее сопротивление. Когда, спрашивал он, Советские войска начнут наказывать семьи?47

Советские должностные лица на Западной Украине пришли к выводу, что не достаточно только устранить активных повстанцев: язва оппозиции должна быть вырвана с корнем — изнуряющими действиями, арестами, заключением в тюрьму, мучением, а также депортацией членов семей. На встрече районных и областных партийных руководителей, начальников областных управлений НКГБ и НКВД плюс командующих округов в Западной Украине, с Хрущевым в феврале 1946 г. секретарь Дрогобычского обкома Олексенко обратился непосредственно прямо к Хрущеву: "Я прошу Вас, Никита Сергеевич. Дайте нам эшелоны, чтобы мы могли выслать семейства повстанцев. Это имеет большое значение и поможет нам достигнуть [нашей цели]. Мы готовы провести массовые высылки ..."48

В течение недели, Хрущев дал свое формальное одобрение для расширенных действий, и массовая высылка повстанческих семейств из Западной Украины, резко увеличилась. С июня 1945 г., 10,139 украинских семейств (26,093 человек) заподозренных в антисоветской деятельности уже были высланы в Сибирь49 Первоначально, "многие полагали, что мы [советские должностные лица] фактически не будем высылать их, но только попугаем их".50 Горькая истина пришла как только увеличился темп высылок. К концу 1947 г., всего 26,644 "повстанческих семей" — 76,192 человека — было выслано из семи областей Западной Украины на советский Дальний Восток: 18,866 мужчин; 35,152 женщины; и 22,174 ребенка — это означает, что женщины и дети превзошли численностью взрослых мужчин больше чем в три раза. В решении, датированном 10 сентября 1947 г., 21,380 семейств — 61,814 человек — из западно-украинских областей предназначались для работы в шахтах на советском Дальнем Востоке.51 Депортация означала в действительности, что советский закон наказывал не только предполагаемых повстанцев, но также и их семейства.52 Схваченные этой “ловушкой-22”, в результате жестокой советской оккупационной политики, женщины и девушки все больше и больше вставали в ряды украинского антисоветского повстанческого подполья.

Женщины-шпионы

Гендерный сдвиг в действиях повстанцев диктовал различную ответную советскую тактику: разрушать украинское подполье через их сети связи, состоящих в основном из женщин. В то время ряд факторов на и вне поля битвы обеспечил новые возможности для женщин в среде украинских повстанцев, растущий расчет повстанцев на женщин и девушек также обеспечил новые возможности советских сил безопасности для внедрения и ликвидации повстанческих сил с помощью этнических украинских женщин шпионов.

Чтобы противостоять недавно осознанной угрозе, связанной с женщинами, Советы ввели систематические облавы, и массовые, повторные аресты местных украинских женщин. При этом, советские органы преследовали две главных цели. Первая, согласующаяся с общей советской агентурной тактикой, они действовали, чтобы посеять подозрение внутри рядов повстанческого подполья: арестовывая фактически каждого, Советы подрывали повстанческий механизм проверки, и тем очень затруднили повстанческой СБ проверку кадров. Вторая советская цель состояла в том, чтобы найти вошедшую в поговорку иглу в стоге сена: в ходе арестов и допросов большого числа женщин, работающих в подполье, советские органы очевидно считали каждую задержанную украинскую женщину или девушку врагом. Виновные или невиновные, местные женщины подвергались допросам, которые были по крайней мере ужасающие, но более часто неистово жестокими, и в которых Советы выражали "уверенность", что арестованные женщины активно работали в подполье. Если задержанная женщина была фактически невиновна, с советской точки зрения, никакого вреда не было: несколькими днями позже она отпускалась, избитая, но свободная. И ее опыт давал дополнительное преимущество для запугивания любого сотрудничества с повстанцами в будущем. Но если женщина была виновна, систематический цикл лишения сна и пищи, изоляция (включая заключение в темной комнате с телами казненных), жестокость, и запугивание обычно ломали заключенного.53

Особенности приобретения женского опыта в украинском подполье лучше всего могут быть поняты, при рассмотрении переплетения личной и служебной жизни повстанцев женщин. Эпизодическая по сути, каждая жизнь представляет сама по себе яркую иллюстрацию сложности эпохи, и часто расплывчатый ряд факторов, который превратил некоторых украинских повстанцев-женщин в советские сексоты, или секретных агентов.

На фоне массового насилия и злоупотребления, допрос и вербовка агента приобретали многочисленные оттенки и вариации. Досье советских органов предлагают нам ценные проникновения в комплексный процесс вербовки сексотки, и мотивы, по которым этнические украинские женщины, предавали своих бывших товарищей в националистическом подполье. Особенно пригодный случай для анализа - история допроса и вербовки Людмилы Фоя, этнической украинки, которая пережила неоднократное насилие, избиение и допросы в течение более чем двух месяцев, но огласилась работать на органы только тогда, когда были привлечены ее родители. Случай Фои особенно показателен из-за фактически беспрецедентного качества ее досье: в архиве оказались не только ее рапорты советским органам, но также и данные ее последующего допроса украинским подпольем, захваченные двумя неделями позже во время советской облавы.

Людмила Фоя родилась 3 сентября 1923 г. в селе Топора, Ружанского района, Житомирской области — в центральной Украине. Не состоящая в браке дочь этнического украинского школьного преподавателя и ветерана войны, который служил в австрийской армии с 1914 г. и участвовал в борьбе за украинскую независимость в 1918 г., Фоя, стала членом ОУН в 1942 г., в возрасте девятнадцати лет. Подвергшись в течение трех месяцев лишению свободы, зверству, насилию, и лишениям, Фоя была превращена в агента НКГБ в апреле 1944 г., когда ее следователи поставили ультиматум: работа с ними, или пострадает твоя семья, из-за твоего упрямства. Она действовала под кодовым именем "Апрельская" до ее задержания украинской СБ в конце мая 1945 г.54

В отличие от многих других женщин сексотов, которые сотрудничали с Советами, Фоя не была казнена, после ее ареста украинской повстанческой контрразведкой. Известная своей красотой и прямотой, Фоя чистосердечно отвечала на вопросы, и в ходе ее проверки сумела завоевать уважение допрашивающего ее, главнокомандующего УПA Романа Шухевича. Шухевич был так увлечен Фоей, что он привлек ее для культурной работы подполья, и послал ее читать лекции о ее личном опыте украинским женским группам по всей Западной Украине. С этого времени, мы теряем след Фои в советских досье.

Увы, другие советские агенты женщины не были так счастливы. Алле Линевич, агенту "Галка" в советских досье, было только восемнадцать, когда — в октябре 1944 г. — она была арестована на основе показаний местного члена ОУН, полученных в ходе допроса. Этническая украинская женщина из села Большая Цeпцевиха, Владимирецкого района, Ровенской области, она была во время ее ареста, рядовым членом ОУНовской коммуникационной сети в ее родном регионе. Она привлекла внимание советских офицеров не только, потому что она была красива, учтива, и умна, но также и потому, что она имела родственные связи с влиятельными членами ОУН. Ее 40-летний брат, Алексей Линевич, прежде был заместителем командира отряда УПА в их родной области, и недавно был назначен командиром местной СБ отряда Барсука. Одной из самых близких подруг Галки была Мария Демидович (кличка "Русалка") страстная украинская националистка, которая была руководителем связи ОУН в Сарненском, Рафаловском и Владимирецком районах.55

Первое задание Галки было завербовать ее брата, агента "Бурака", для работы в советской разведке, что она и проделала успешно в октябре 1944 г. Советские досье везде упоминают только вербовку агентов и вообще отсутствует упоминание, что большинство вербовок сопровождалось угрозами в адрес любимых, захватом членов семьи в заложники, пока объект вербовки не подписывал письменной присяги и пока, присяга не была доказана в действии. Активная служба вообще предполагала демаркационную линию или "роковую черту" для этнических украинских коллаборационистов, начиная с действий против националистического подполья, что автоматически влекло за собой смертный приговор, который приводился карательными органами повстанцев не только против агента, но также против его или ее семьи. Досье агентов открывают возмутительные примеры: мужчина или женщина, молодой или старый, любое лицо было целью советской вербовки, противостоять которой могли немногие. Потому-то было так много членов ОУН-УПА, которые выбирали борьбу не на жизнь, а на смерть, или даже предпочитали совершить самоубийство, скорее, чем сдаться живым. Советы очевидно обладали неослабевающей способностью сломить захваченных повстанцев, и подавляющее большинство — мужчин, также как и женщин — обычно становились советскими сотрудниками.

После успешной вербовки своего собственную брата для НКВД, второе задание агента Галки ярко показывает жестокий трагизм жизни советского сексота. 2 ноября 1944 г. Галке было приказано убить ее близкую подругу Русалку, что она и сделала ранним утром 11 ноября в Цепцевихском лесу выстрелом из пистолета выданного Советами. Советская спецгруппа избавилась от тела. Советы имели в виду, что убийство откроет путь для одного из их собственных агентов, поможет непосредственно Галке, стать руководителем повстанческой связи в этом секторе. Что Галка должна была непосредственно совершить убийство, было нормальной частью советской вербовки агента: превращение ревностных повстанцев в преданных агентов, вынуждало их совершать непростительные действия против себя самих. С этим кровавым крещением, агент Галка была, и психологически и физически, готова к более сложным операциям. Этот советский фигурант — по-русски "статист" но также и эвфемизм НКВД для агента действующего в боевых условиях — был готов танцевать.

К несчастью для Советов, и непосредственно для Галки, их планы по ее внедрению в банду Кора с целью возможного разложения, были сорваны. В то время, как одна советская группа НКВД старалась определить Галку-Линевич в банду Кора, другая группа НКВД пыталась выполнить ту же самую задачу с их собственным агентом Галкой, бывшей "Капустянской", Анастасией Спицыной, завербованной в конце 1944 г. и посланной против банды Коры в декабре. Менее подготовленная к предстоящим задачам, Галка-Спицына видимо выдала себя почти немедленно, и была впоследствии задержана и допрошена повстанческой СБ. Проблема состояла в том, что Советы получили сведения от одного из своих осведомителей, что их агент Галка была демаскирована. Чтобы спасти операцию, Галка-Линевич была отозвана.

В результате ее резкого удаления с места событий, “легенда” Галки-Линевич была разоблачена; она была на языке НКВД расшифрована. Ответный удар повстанцев был жесток и незамедлителен. Ее брат Алексей был задержан повстанческой СБ, допрошен, подвергнут пыткам и садистски убит. Ее мать и тетя, которые жили в селе Цепцевихи, были убиты, их тела осквернены в соответствии с нормой возмездия, которое было определено для членов семьи предателей. Все имущество семьи было или разорено или взято членами банды. Следуя практике СБ, само имя семьи Линевич было навсегда уничтожено в этом селе.

Советские досье данных на агента Галку-Линевич кончились: деморализованная и испуганная Галка спряталась на советской явочной квартире в Ровно, ожидая следующих инструкций. Всего лишь восемнадцати с половиной лет, она была уже непосредственно ответственна за убийство своей самой лучшей подруги, и косвенно ответственна за смерть своих близких: брата, матери, и тети. Но ее советский наставник все еще имел на нее дальнейшие планы, и это было ясно из ее досье, что "она должна быть использована [снова]" — буквально будет использована — "для операций против ОУНовского подполья".56

По видимости, агент Галка-Спицина жила лучше. Командир СБ, который допрашивал Галку-Спицыну, убедил ее написать резко антисоветскую записку начальнику НКВД Владимирецкого района. К записке было приложено послание от командира СБ начальнику местного НКВД, где говорилось, что жизнь Галки-Спицыной будет сохранена. Он издевался: "Вы не думайте, что украинские повстанцы рубят головы русским и другим из-за их национальности. Нет. Мы украинцы любим народ разных наций, но презираем ваши коммуны и колхозы".57 Хотя НКВД предпринял активные усилия, чтобы арестовать Галку-Спицыну, операция было неудачной. Поиск продолжался несколько месяцев, но Советы потеряли все ее следы.

Ответ повстанцев: ликвидация женской угрозы

Любой, кто помогает сталинистской клике,
будет утоплен в крови [украинского] народа.

— Инструкции ОУН-УПА, октябрь 194658

Советский успех внедрения в украинское подполье шпионов-женщин поставил руководство повстанцев перед сложной проблемой: полностью завися от женщин и девушек, как было подполью избавиться от угрозы, исходящей от предполагаемых "слабых" или "ненадежных" кадров — особенно (по его мнению) женщин — которые были завербованы, благодаря советскому вероломству? Холодная изобретательность советской тактики состояла не только в безжалостном применении насилия, но в эффективности, с которой советские спецгруппы возбуждали ощутимую атмосферу подозрения внутри повстанческого подполья. Насилие порождало насилие, и советская вербовка местных сексотов провоцировала кровавые репрессии повстанцев против членов их собственного отряда, особенно против молодых этнических украинских женщин и девушек. Это была существенная часть советской тактики дезорганизации: вынудить повстанцев нарушать свои собственные обязательства; провоцировать подполье для эскалации террора против своих собственных сотрудников, с неизбежным результатом сеяния подозрения и недоверия внутри организованного сопротивления, и разъединения между повстанцами и местным гражданским населением.

Культурная обстановка повстанческого подполья играла непосредственно на руку советским провокаторам. Для подпольной войны в Западной Украине направлялись ведомые мужественностью те, кто проповедовал верность до смерти, как наиболее священное правило. Конфронтация между советскими кадрами, готовыми ни перед чем не останавливаться, чтобы сокрушить подполье, и руководителями повстанцев, которые проповедовали мученичество, как священный долг национального патриотизма, создала обстановку для сцен подобной этой, где бывший член советских специальных войск на Западной Украине хвастал среди товарищей Высшей партийной школы в Москве летом 1945 г.: "Я повесил одного националиста вверх ногами и поджаривал его на медленном огне; я отрезал куски мяса от него... И он, этот сукин сын, умер, крича 'Слава Украине!' Какой сукин сын! Сколько из них я замучил!"59

Перед лицом советского террора, все украинцы — как мужчины так и женщины — как ожидалось, надеялись перенести напряжение со стоической храбростью. Чтобы передать это сообщение, украинское руководство повстанцев даже подготовило специальный Справочник подпольной партизанской войны, чтобы помочь правильной тренировке националистических солдат. Справочник содержал полное описание опытов реальной жизни истинного подпольного воина:

Имеются различные пытки. Регулярные побои, лишение сна, пытка водой, другие физические пытки (иглы под ногтями, пальцы между дверями, вырывание волос...) и в заключение моральные пытки ([обещание соблазнов] денег, иностранных паспортов, семья, идеи...). Много их. Каждый должен быть готов к ним теперь и в полном сознании (без колебаний) сказать сам себе этот кардинальный девятый пункт наших десяти заповедей — "Ни просьбы, ни угрозы, ни пытка, ни смерть не заставят меня выдать секреты".60

Другие многочисленные инструкции повторяли то же самое основное сообщение: "Запретить подпольным кадрам действовать в одиночку. Каждый должен быть приписан к назначенному отряду, готовому бороться до самого конца, и должен знать, что никто не должен сдаться живым в руки [советского] врага".61

В таком контексте, капитуляция рассматривалась как акт предательства, наказуемый смертью — с подпольными репрессиями, часто проведенными не только против того, кто сдался, но также и против его или ее членов семьи.

Была широко распространенная надежда, что захваченные женщины-повстанцы, подчиняясь правилу, предпочтут мученическую смерть или самоубийство, чем сдадутся живыми советскому врагу. В то время как многочисленные инструкции напоминали как мужчинам так и женщинам-повстанцам о священном кодексе борьбы до смерти, можно также наблюдать согласованные мероприятия руководства повстанцев, чтобы избавить себя от зависимости от женских кадров. Тщательное расследование показывает довольно замечательное эволюцию позиции повстанцев: от общего вывода о непригодности женщин для большинства видов задач до 1944 г.; внезапный расчет на женщин в многочисленных задачах после прихода советских войск на Западную Украину в июле-августе 1944 г.; и растущее возмущение женщинами в повстанческом руководстве, так как советское разведка все более успешно внедрялась в повстанческое подполье, вовлекая этнических украинцев (одинаково мужчин, женщин и детей), в агентуру или сеть советских информаторов.62 К концу 1946 г., отрицательная реакция изнутри повстанческого подполья значительно сократила или снизила до прежнего уровня участие женщин в ключевых службах подпольных повстанческих сил.

Такая же отрицательная реакция началась внутри отдельных отрядов. Например, командир отряда СБ, "Степан", приказал членам своего отряда "уволить женщин от работы в организации".63 Точно так же, последний из восьми пунктов инструкций, распространенных в конце 1946 г. о необходимости строгой конспирации среди членов подполья, подчеркивал особую опасность, которую представляли женщины: "Не говорите с девушками об организационных вопросах. Старайтесь, избегать их. [Советский] враг специально посылает женщин, чтобы установить любовную связь с членами ОУН, используя ее [так], чтобы получить информацию. Не один раз через брак 'революционная' деятельность была превращена в помощь врагу, и таким образом [неосторожные повстанцы] сами проложили дорогу к своей смерти".64

Юрий Тис-Крохмалюк, который написал полную военную историю борьбы украинских эмигрантов против Советов во время и после Второй мировой войны, сходным образом определял главную угрозу советского проникновения как "засылку молодых девушек в повстанческие области, чтобы через них получить влияние на командиров УПА или лидеров ОУН, чтобы помочь [Советам] арестовать или уничтожить их".65 Проведя долгие зимы в подполье, повстанцы считались легкой добычей для этих классических шпионских "приманок-ловушек". Но угроза романтического вовлечения была только частью внутренней угрозы, связанной с отрицательной реакцией против женщин в подполье. Последующие инструкции обусловливали, что все женщины, а не только потенциальные романтичные партнеры, представляли угрозу для безопасности повстанцев-мужчин. Отсюда, некоторым повстанцам — членам отрядов самообороны (ВКС), которые подбирались особо — было строго запрещено посещение женщин вообще: "Член ВКС не имеет права ... посещать своих мать, жену, детей, подруг".66

Аналогично, к концу 1946 г. давнишняя повстанческая система эстафетной связи была заменена новой сетью "тайников" — скрытого места, о котором знали только два руководителя. Это было разработано, чтобы сократить советский доступ к письменным инструкциям повстанцев, планам и коммюнике. Но это было также отражением общего понимания руководства ОУН-УПА, что самыми слабыми звеньями в повстанческих операциях были участки, зависящие в значительной степени от женщин. Так как более чем 90 процентов связных подполья составляли женщины, система связи с помощью "тайников" должна была устранить уязвимость, вызванную "слабыми женщинами", из жизненно важных действий повстанцев.

Сходной мерой против "слабых женщины" была реорганизация Украинского Красного Креста (УКК), который до 1946 г., обеспечивал первичную медицинскую поддержку подпольным кадрам. Инструкции украинского высшего командования были точны: "Вместо женщин, мужчины должны быть обучены на специальных медицинских курсах".67 Организация независимой медицинской службы, опирающейся на мужчин, внутри подполья, разрушила, кроме этого, другой канал, который Советы использовали для выслеживания повстанцев.

Карательные команды повстанцев

Мы предупреждаем украинских граждан: любой, кто работает с органами НКВД-НКГБ, все те,
кто каким-либо образом работают с НКВД... будут рассматриваться как предатели,
и мы будем иметь дело с ними как с нашими самыми большими врагами.

— Инструкции УПА, 11 июля 1945 г.68

Нас не пугали крики или страданиями [наших жертв]. ... я не помню фамилии людей, которых
мы уничтожили. ... я знаю, что все они были [этнически] украинцами, местными жителями.

— Из советской расшифровки стенограммы допроса палача СБ в Ровно
А. Кирилюк, декабрь 1944 г.69

Как раз когда женщины вышли на первый план в подпольной работе в конце 1946 г., украинское повстанческое подполье безжалостно карало предполагаемое предательство. Подобно тому как в начале 1944 г., подполье стало все больше зависеть от женщин, специальные карательные команды были сформированы для ликвидации женщин, подозреваемых в сотрудничестве или тесной дружбе с советскими солдатами и должностными лицами.70 Подпольные репрессии были здесь как в другом месте, быстрыми и зверскими. Как вспоминал один украинский крестьянин: украинские подпольные "повстанцы жестоко убили мою жену, моего ребенка, и моего самого лучшего друга. Почему они убили их?"71 Украинский крестьянин Берцюк из Краковецкого района жаловался что, повстанцы "убили мою жену и двух младших детей. Они сожгли мой дом и [разрушили] весь мой хутор".72 "Только за одну ночь повстанцы разрубили шесть местных женщин на куски. Это ужасающее. Ты идешь спать, не зная, встанешь ли ты снова".73

Стандартный смертный приказ СБ отразил появление особых форм "женского предательства". Типичен этот "Список секретных сотрудников [с НКВД] в Области 4," документ украинской СБ повстанцев, захваченный советскими спецгруппами в Золочивском районе в конце 1944 г. Знаменательно, что шесть из восьми имен в типичном списке принадлежали местным женщинам, подозреваемых соседями, симпатизирующими ОУН:

2) Женщина села Розваж МОРЦА Юлия, [по национальности] украинка, в 1941 г. была членом Коммунистического союза молодежи (комсомолкой) и информатором НКВД. Когда в 1944 г. вернулись Советы, она начала работать еще более активно, обвиняя местного ответственного чиновника или хозяйственника, [сообщая], что он делал, с кем встречался. Она информировала обо всем НКВД и руководителя района... Каждый день она гуляет с [членами] НКВД, и [слышно], кричит "Долой бандеровцев!" Она сообщала о каждом, кто присоединился к УПА.

3) Женщина села Розваж ПОПЮК Ольга, украинка, была связана с партизанами в нашем селе. Она сообщала некоторым [коммунистам] пленным о всех наших передвижениях. Когда Советы возвратились, она начала сообщать, кто что делал в деревне, какие были встречи и кто следил. Она сообщала о семьях тех, кто присоединился к УПА. Она сообщила НКВД и местный райком партии обо всех, сообщая, кто среди молодежи скрывался от принудительных налогов, кто дезертировал из [Красной] Армии, или бежал от [принудительной] работы в Донбассе. Она [слышали], говорит, что конец [был близко] для нас и для [независимой] Украине.

4) Женщина села Розваж МИХАЙЛЮК Юлия, по национальности русская,74 была связана с поляками и советскими партизанами, а теперь стала главным информатором НКВД. Она доносит против тех, кто сотрудничал с немцами, [и] кто все еще скрывается. Она доносит НКВД и местному партийному секретарю обо всем что случилось в селе. Она [было подслушано] говорит: "Долой бандеровцев! Теперь время, чтобы начать жить жизнью, которую мы все ожидали. К черту вас и ваших бандеровцев!"

5) Женщина села Розваж ЛИТАРЧУК Фима по национальности украинка, работает секретным агентом НКВД, доносит относительно тех, кто находится в деревне, кто скрывается, и предала много друзей — как мужчин так и женщин. Она сообщает, кто сотрудничал с немцами, и что они делали. Имеет очень тесную связь с председателем сельсовета, и секретарем местной партячейки. Много раз ее заставали с НКВД и представителем райкома партии. Она все выдавала: кто появляется в селе, кто скрывается. [Она было подслушано], кричит: "Долой бандеровцев! Мы достаточно долго ждали свободу. Теперь время, чтобы жить!"

6) Женщина села Розваж БРОНОВИЦКАЯ Марьянка, полька по национальности, работает доносчицей для польского [подполья] и НКВД. Была связана с местной полицией. Информирует о тех, кто скрывается, кто вернулся из [подпольной] армии или сбежал от [принудительного] труда в Донбассе. [Было подслушано] высказывание: "Долой украинцев и долой бандеровцев с семьями!"

7) Женщина села Розваж ПУШКА Агафья, украинка, выдала всех — кто сотрудничал с немцами, какой работой занимались [во время немецкой оккупации], какие были встречи и кто посещал встречи. Она выдала тех, кто скрывался от [принудительной] мобилизации, кто дезертировал из [Красной] Армии. Она выдала НКВД много друзей — мужчин и женщин: — кто имеет оружие, кто встречается и где. Она доносила о всех движения, все, что сейчас происходит, и [было подслушано], говорит: "Долой бандеровцев!"

[Пописано] ЗЕВЕРУХА. Слава Украине! Героям слава!75

Очевидно, с такого скудного и основанного на слухах "документального подтверждения" женского предательства начался процесс ликвидации. Списки подозреваемых сами были основаны больше на соседских обвинениях, или неверно истолкованных слухах, чем на твердом расследовании. Тем не менее, каждая из этих женщин была жестоко казнена в течение недели после появления подпольных списков подозреваемых. Независимо от надежности доказательств, повстанческий самосуд, тесно связанный с карательными командами СБ, как правило, проводил казнь без промедления, с небольшой задержкой между приговором и казнью. Можно привести пример типичного повстанческого смертного приговора:

ПРИГОВОР

Дня 19-го октября 1944 г. суд военного трибунала [Украинской Повстанческой Армии], рассмотрев дело против МИРОНЧУК Татьяны и признал ее виновной в сотрудничестве с НКВД, на основании ее признания суд приговаривает МИРОНЧУК Татьяну к смерти.

[Ниже добавлено]

Приговор приведен в исполнение 19.X.1944 г. в 5 часов утра.

Слава Украине! Героям слава!

[Две подписи]

Ком.

Пол. Бережнюк76

Особенно жутким ритуалом казни было то, что почти каждый человек, которого обвиняли, должен был, как правило, сначала признать свое предательство. В течение своего допроса советским НКВД в ноябре 1944 г., командир одной из этих специальных команд смерти, Иосиф Паньков, описал обстоятельства, при которых такие признания были получены:

В конце февраля 1944 я узнал, что артистка Львовского оперного театра — Мария Капустенская — якобы была связана с гестапо и выдала другого артиста, члена ОУН.

По решению руководства СБ она была похищена моими людьми и привезена на полигон, где мы заранее подготовили место для ее допроса.

Она была похищенная прямо из театра [Львовской оперы] и доставлена прямо к месту. Я лично допросил ее.

[Первоначально] она категорически отрицала любую связь с гестапо. Поэтому мы раздели ее догола и прутьями из лозы, которые мы заранее подготовили, каждый человек моего отряда по очереди, избивал ее до тех пор, пока от прутьев не остались клочья. Тогда она сказала, что она признается.

После этого [избиения], она "подтвердила", что она имела связь с гестапо. Затем, по моему приказу, она была вынесена за 500 метров от места допроса и расстреляна [повстанцем] ГЛУХИМ.77

Паньков чувствовал очевидную гордость за свою работу, признавшись в похожих кровавых убийствах, во время войны, по крайней мере, шестидесяти поляков — предположительно немецких или советских "пособников".78

Советские следственные дела хранят сведения о дополнительных расследованиях зверских репрессий, проведенных отрядами СБ против женщин, подозреваемых в просоветских симпатиях. "В селе Дядьковичи [подпольным повстанческим отрядом] убита София ПАВЛЮК, радушно встретившая бойцов наступавшей Красной Армии".79 "В ночь на 19 сентября [1944] в селе Большая-Оснеща, Колковского района бандой СТРЕША убито четыре женщины, на квартирах у которых проживали красноармейцы".80 "В ночь на 23 сентября [1944] в селе Михлин, Сенкевичского района, бандгруппой из четырех человек убиты четыре женщин и одна ранена. [Женщины] собрались вместе, чтобы написать письма своим мужьям и сыновьям [служившим] в Красной Армии".81

Ярость повстанцев была направлена, конечно, не исключительно против женщин и девушек, имеются примеры насилия повстанцев против местных граждан, что подтверждает, что репрессии против "пособников" были эвфемизмом для насилия против этнических поляков в течение Второй мировой войны и первых двух послевоенных лет, когда три четверти насилия против "местных жителей" было направлено против поляков. Последующая принудительная высылка более чем сотни тысяч этнических поляков из западно-украинских областей в 1945-1946 гг., однако, с очевидностью подтверждает, что четверо из пяти жертв насилия со стороны повстанцев против предполагаемых "пособников" были этнические украинки. Особо подозревались молодые женщины в сексуальных связях с советскими солдатами.82 Эти так называемые "москальки" — унизительный термин, характеризующий некоторых этнических украинских женщин или девушек как "красноармейских шлюх" — были среди наиболее ненавидимых и презираемых категорий врагов Украины. Член СБ Ровенского района, A. Грицюк, арестованной советскими органами в конце 1944 г., в результате обвинений местной женщины, оставил типичное признание, относительно стремления повстанцев, уничтожать предполагаемых москалек:

В середине января 1944 г. в селе Ясеничи, по приказу [моего отрядного командира] "ДУБА", я убил жительницу села 19-20 лет, украинку по национальности.

Убийство было совершено путем удушения веревкой ["путованием" (буквально: "повешением")]. Труп был захоронен [местными] жителями на месте казни.

В конце января 1944 г. в ... деревне Грушвица я принял участие в убийстве другой женщины, набросив на шею петлю, которую затянули члены районной СБ "НЕЧАЙ и "КРУК".83

Равным образом для преступников, жертв и свидетелей, репрессии были хорошо знакомым актами террора против известных объектов. Повешение было любимым видом ритуала публичной казни, когда повстанцы ощущали некоторую народную поддержку своим действиям, сопровождаемое — в особо отвратительных случаях осознанного предательства жертвой — ритуальным осквернением трупа.84

Часто приказы о казне подозреваемых женщин "пособников" издавались авансом, и затем систематически выполнялись специально организованными отрядами. Один такой отряд СБ, специально предназначенный для выполнения репрессий против подозреваемых москалек был обнаружен действующим во Львове в июне 1948 г.85 21 июня 1948 г. уборщица в Львовском государственном университете (ныне Львовский университет имени Ивана Франко) убирала мусор в университетской конюшне, когда она увидела множество отрубленных человеческих ног. В ужасе, она немедленно вызвала милицию.

После дальнейшего расследования, советские следователи обнаружили восемнадцать обнаженных и изуродованных трупов — семнадцать женщин и один подросток. Как подробно рассказал член отряда во время допроса в МГБ:

Члены группы [действовали] по заданию ОУНовского подполья. С ноября 1947 г. мы систематически убивали лояльно настроенных к советскому режиму жителей, близ расположенных к городу Львову районов. С этой целью встречали намеченных к ликвидации на Львовском вокзале или городском базаре, заманивали их под разными предлогами в конюшню Львовского государственного университета. Там мы убивали их ударами тупого предмета по голове, после чего закапывали в землю.86

Почти все трупы так ужасно разложились, что только шесть могли быть идентифицированы членами семьи (в основном по личным вещам, или одежде).87 Каждый из эти шести мог быть подозреваем в просоветской деятельности или дружбе. Отрывки из списка проиллюстрируют часто незначительные причины мести СБ:

- МОЙСИН Марина, 1930 года рождения, возраст 17 лет. Убита 8 апреля 1948 г. Два двоюродных брата МОЙСИН служили в [Советской] Красной Армии. МОЙСИН систематически носила для продажи молока в дом, где жили агенты МВД-МГБ.

- МИРОН Мария, 23-х лет. Беженка из Польши. Приказ СБ о ее казни содержит только общий обвинительный акт: "Лояльно расположена к советскому режиму. Аккуратно выполняла все обязательства перед государством".

- БУЯНОВСКАЯ Мария, 1922, года рождения возраст 15 лет. Убита 16 июня 1948 г. БУЯНОВСКАЯ была выслана в Германию для принудительной работы с 1942 до 1946 г. Брат ее служил в Красной Армии и погиб на фронте.

- ИВАНИШИНА Анна, 1908 года рождения, 38 лет. Убита 30 мая 1948 г. Муж ее сестры работал председателем сельсовета и в 1945 г. вместе со всей семьей убит бандой УПА. ИВАИШИНА проживала в том же самом доме, но она чудом избежала смерти в тот раз. Смертный приговор СБ был, в конечном счете, приведен в исполнение почти тремя годами.

- КУХАРЬ Екатерина, 1923 года рождения, возраст 24 года. Убита 20 мая 1948 г. Ее брат была демобилизованный солдат, прослуживший шесть лет в Красной Армии.

- МАЕР Пелагея, 1924 года рождения, возраст 23 года. Убита в апреле 1948 г.В период немецкой оккупации работала в подсобном хозяйстве немцев. При отступлении немецкой армии в 1944 г., вместе с другими членами семьи была увезена в Германию. Вернувшись на родину в Львовскую область в 1947 г. МАЕР состояла в активе села. По показаниям осведомителей ОУН, ее дом часто посещался офицерами МГБ.88

Однако незначительными эти обвинения могут показаться теперь, такие незначительные нарушения — просто проявление просоветского сотрудничества — заключают в себе серьезные последствия: очевидно, проявление сотрудничества было тождественно действительному предательству украинского народа. В каждом случае, жертва была убита топором, молотком или трубой.89 Как отражение жуткого ритуального допроса, который обычно предшествовал казни подозреваемых в сотрудничестве, один труп все еще имел больше чем метр петли вокруг шеи.

Эта особая карательная команда Украинской СБ состояла из девяти членов, и действовала по прямым инструкциям командира полка УПА, базировавшегося в близлежащем лесу в районе Бибрка. Одного из университетских возчиков — Кузьму Kеньo — заставляли периодически собирать дрова в лесу и встречаться с руководителями УПА, которые должны были дать ему инструкции для передачи другим членам отряда. Все казни были совершены согласно приказам. Keньo был завербован в отряд старым другом, Захарием Лычко, офицером украинской дивизии СС “Галичина”, который был арестован Советами в 1946 г.90

Неоднократные насилия против женщин была конечно замечены и страшили местное население. Крестьянин А.В. Васильев писал из Стрыйского района 1 сентября 1946 г. своему двоюродному брату: "Бандиты зарезали 6 женщин за одну ночь! Здесь теперь страшно — ты идешь спать и не знаешь, встанешь ли ты снова".91

Инструкции середины 1946 г. приказывали, чтобы отряды ОУН-УПА не убивали украинских женщин, которые хотели стать легальными гражданами — и ограничиться ликвидацией непокорных кадров, сотрудников, провокаторов, но не их семей.92 С растущей деморализацией подполья в войне против Советов, и упадке кадровой дисциплины, инструкции пришли слишком поздно, чтобы оказать большое влияние. Первоначальные приказы ликвидировать женщин-шпионов открыли дорогу для самосуда против женщин, по разным причинам замалчиваемого. Все чаще и чаще, в результате растущих неудач повстанцев украинские женщины становились козлами отпущения.

Примеры доносов

Я слышал о растущем числе доносов, обычно о спрятанном оружии. Большинство доносчиков — женщины.

— доктор Зигмунт Клюковский, запись в дневнике за 19 февраля 1940.93

Круговорот организованного государством террора и повстанческих репрессий оставили населению Западной Украины небольшой выбор, но выработал тактику, общую для маргинальных групп, оставшихся в пограничных областях между двумя враждующими сторонами: в общественной сфере, по крайней мере, они пытались, сотрудничать с любой стороной как можно меньше.

Другой способ подхода к проблеме женщин в Западной Украине после войны состоит в том, чтобы рассмотреть примеры доносов. Имеются значительные доказательства в советских следственных делах, чтобы утверждать совершенно уверенно, что женщины были фактически главными каналами, через которые шли сведения советским властям, о местонахождении членов — в основном мужчин — повстанческого подполья.94 Но имеются два выразительных примера, подтвержденных доказательством. Первое, украинские женщины-сотрудники, вообще говоря, давали информацию относительно тех, кого любили, с кем они были тесно связаны: убежденные в тщетности дальнейшей вооруженной борьбы против превосходящих советских сил, и надеясь вернуть мужчин домой живыми, украинские женщины нередко передавали информацию советским властям. Важно отметить, что обычно они были не анонимными, не предательскими доносами, вызванными негодованием, враждой, авантюризмом или жадностью, а скорее из желания быть посредницей, руководствуясь заботой и любовью.95

Оказавшись между кажущейся непобедимостью и жестокостью советской кампании против повстанческого мужества "войны до смерти", украинские женщины предпочли третий путь, нацеленный прежде всего на то, чтобы вырваться из тупика насилия и вернуть своих мужчин домой живыми. Как докладывал секретарь Львовского обкома партии Яков Грушецкий Хрущеву в конце 1945 г.: "Крестьяне [женщины] сами помогают органам Советской власти в выдаче своих мужей, братьев, сыновей и отцов, и так же показывают местонахождения повстанцев".96 Профессор Думка в Львовском педагогическом институте невольно объяснил логику доносов советскому осведомителю: "[Этнические] поляки и Советы уничтожают украинцев. Счастливы те, кто высланы [в Сибирь]. Только таким путем вы можете избежать уничтожения".97 При таких обстоятельствах, арест, и ссылка были часто предпочтительнее проживания в военной зоне, находящейся между двумя непримиримыми врагами.

Второй чертой женских доносов на мужчин советским властям было то, как это ни парадоксально, что доносы были часто сделаны по требованию самих мужчин. Далеко не являющиеся просто пассивными жертвами мнимой женской слабости — организованной фикцией, от которой зависело выживание семьи — мужчины в украинском подполье были часто виновны в своей смерти. Зачем бы мужчинам в украинском подполье тайно сговариваться с своими женами и другими близкими, чтобы те донесли о них советским властям? Отговорка была навязана условиями гражданской войны и террора, условия эти — как мы видели — клеймили капитуляцию как явное предательство, что провоцировало жестокие репрессии против экс-повстанца и его семьи и друзей подвижными отрядами СБ.

Сдавшиеся члены повстанческих отрядов абсолютно ясно объясняли: "[Офицеры] предупреждали нас, что если мы сдадимся, они устроят резню наших семей".98 "Офицеры отряда запугивают нас, [говоря, что Советы] будут смеяться над нами и устроят резню нас и наших семей".99 Напротив, быть захваченным или арестованным было не только более почетно перед повстанцами и соседями, но также и единственным средством, чтобы избежать подпольной "войны до смерти". Как докладывал Хрущеву 12 января 1946 г. секретарь Львовского обкома партии Яков Грушецкий: "Среди бандеровцев знакомых с государственным указом [от 19 мая 1945 г. предлагающим амнистию тем, кто сдастся], имеется много [повстанцев], которые хотят порвать со своим отрядом, но они боятся своих командиров. Поэтому они посылают своих жен в НКВД, чтобы сообщить нам, что они хотят быть арестованными нами.... Сдавшиеся повстанцы заявляют: "Лучше присоединиться к Красной Армии, чем знать, что наши семейства будут репрессированы".100

Возьмем только один пример из многих: в июле 1945 г., крестьянка Мария Палюха из села Скнилов, Львовской области, выдала своего мужа Ивана местным властям. Иван дезертировал из Красной Армии и присоединился к подпольному отряду, находящемуся поблизости. Другой случай включал проезд тяжеловооруженной советской специальной части через село Городиславич в районе Бибрка (Львовская область), очевидно на задание "найти и уничтожить". Крестьянка, испугавшись последующего кровопролития, побежала по улице и кричала: "Я покажу Вам прямо сейчас, где прячутся повстанцы. Я уже достаточно вынесла [это насилие] и страха". Затем она повела НКВД прямо к трем укрытиям и была лично ответственна за захват восьми повстанцев Советами. В четвертом укрытии, местный командир отряда повстанцев "Рыбак" был вероятно застрелен при попытке к бегству. Та же самая крестьянка выдала НКВД фамилии двадцати все еще скрывающихся повстанцев.101

Женщины также выдали советским властям повстанцев, которые возражали против крайностей повстанческого террора. Добровольно явившись в НКВД Ровенского района в конце 1944 г., этническая украинка Е.A. П–к гневно выдала личность и преступления каждого из местных членов СБ:

В нашем селе в конце 1943 г. была сформирован банда убийц, называющих себя СБ. Эти бандиты убили очень много невинных людей. Я знаю, что они похитили и убили местного фармацевта и его жену, по имени Оля, что они задушили пленных красноармейцев, которые бежали из немецкого лагеря для военнопленных, и что они замучили до смерти семью [этнического] поляка ЗАВАДА.

Чтобы скрыть от советской власти и [местных] людей, свои грязные преступления, бандиты бросили тела убитых в колодец, расположенный в двух километрах от села Дядьковичи на хуторе.102

Это обвинение было впоследствии исследовано, приведя к аресту, признанию и казни четырех членов отряда украинской СБ в Ровенском районе: Трофимчука, A. Кирилюка, A. Грицюка и Слобадюка.103 В сходном деле, разыгрывающем против убийств отдельных местных этнических польских семейств частями ОУН, в августе 1944 г., молодая полька из села Пацикив согласилась сотрудничать с НКВД в Станиславове. Согласно донесению ОУН, этот молодая женщина "выдала НКВД 20 семейств и некоторых других молодых женщин из села Пацикив, которые имели связи с [Украинскими националистическими] партизанами".104

Советские войска в Западной Украине часто использовали гендер как канал, чтобы влиять на членов семьи. Общей советской тактикой было влияние на повстанцев с помощью женщин. Например, жена украинского повстанца Мария Савчин была арестована МГБ в январе 1949 г. Зная, что ее муж был офицером в Украинском сопротивлении, МГБ, выпустило ее, предположив, что она убедит мужа оставить подполье и работать на них. Вместо этого, она использовала свое освобождение как возможность уйти незаметно с мужем на Волынь, где она оставалась, пока ее снова не арестовали летом 1953 г.105

Точно так же украинский повстанческое подполье старалось повлиять на мужчин с помощью их жен. В инструкциях, призывающих бойкотировать выборы в Верховный Совет в феврале 1946 г., прямо был призыв к женщинам: "Женщины, продолжайте волнения, ради ваших детей — бойкотируйте сталинские 'выборы'. Удержите ваших мужей от голосования. Смерть Сталину! Смерть Хрущеву! Да здравствует ОУН! Да здравствует единое Украинское независимое государство!"106

Значение насилия

Слова могут быть красноречивыми, но насколько красноречивее — тишина ...

— Wanda Poltawska, And I Am Afraid of My Dreams107

Обычная реакция на злодеяния есть изгнание их из сознания ....
Злодеяния, однако, отказываются быть похороненными.

— Judith Herman, Trauma and Recovery

Старание идентифицировать различные примеры гендера в гражданской войне в Западной Украине, предпринятые действия по пересмотру женского участия в украинском повстанческом движении и трагического образа жизни, все еще остается задачей объяснить загадку, с которой это исследование началось: как объяснить относительное молчание украинских дискуссий о роли женщин в повстанческом подполье, в отличие от советских сообщений, подчеркивающих активное женское участие?

Логика украинского молчания

В ходе исследования и написания этой статьи, я разговаривал с сотнями людей об этом отличии между украинским и советским мнениями о роли женщин в подпольном движении, и получил много различных откликов. Интересно заметить, что почти все этнические украинцы высказали сомнение — мужчина или женщина, молодой или старый, природный украинец, или эмигрант — что мы знаем так мало относительно женского участия, из-за позиции украинских мужчин. Мужчины и женщины говорили отчасти одинаково страстно об этой теме, и часто упоминали явный мужской шовинизм среди украинцев "старого мира". Конечно, руководители Украинской повстанческой армии были не те люди, которые готовы были поделиться своим положением с женщинами.

Хотя соблазнительно принять такое объяснение за чистую монету, имеются пределы тому, что мы можем достичь, обвиняя только традиционный патриархализм или мужской шовинизм в этой долгое время забытой области исторического исследования. Конечно, данные о несчетном количестве женщин, ставших жертвами, это не тот материал, который можно представить как "героическую борьбу", подобно тому как эмиграция долго пыталась превратить погибших мужчин в героев: очевидно, страдания мужчин так или иначе более "смелые" и "героические", чем женские. Мужская виктимология более пригодна к героическим историям. Напротив, жертвы гендерного насилия были менее пригодны, чтобы считать их героями и вероятно, символизировали поражение. Это особенно свойственно патриархальным обществам. Как Герда Лернер проницательно заметила в своем новаторском исследовании женского подчинения: "Воздействие изнасилования побежденных женщин на покоренных было двукратным: оно позорило женщин и косвенно служило символической кастрацией их мужчин. Мужчины в патриархальных обществах, которые не могут защитить половую чистоту своих жен, сестер и детей точно являются импотентами и опозоренными".108 Описания ужасающих сцен гендерного насилия, которые являются пережитком этнического националистического зверства, конечно избегали героических образов. Как вспоминал партизан-националист: "Женщинам всегда предназначалась специальная обработка. Насилие – инстинктивная привилегия завоевателя-мужчины, его способ осквернения и обладания своей жертвой, убийство и секс таким образом переплетаются.... Обнаженные останки женщин часто имели признаки увечья — их влагалища обычно были взрезаны. Даже маленькие девочки были разрезаны ножами и штыками".109

Наиболее крайняя версия этой линии "шовинизма" утверждала, что они сами стали зависеть от женщин в 1944-1945 гг., и столкнувшись с растущими потерями в борьбе с Советами, "шовинистические" украинцы внезапно набросились на подозреваемых "слабых женщин" всех рангов: все более и более загоняемые в угол советскими войсками, украинские повстанцы обрушили свой гнев и разочарование на своих собственных женщин; отсюда, отсутствие в последующие годы стараний, чтобы восстановить память о вкладе женщин. Более широко, меньшее количество сочетания вышеупомянутой идентификации контекста широко распространенного насилия и зверства, и видеть очевидность быстро растущего насилия украинских мужчин против их собственных женщин как характерный признак их собственного посттравматического напряжения. Как говорил ведущий авторитет в психологии мужского гендерного насилия: "Оскорбленные мужчины оскорбляют женщин".110

И, что в равной степени правда, имелся недостаток кандидатов женщин, стремящихся к рекламированию своего собственного героического статуса. Латвийская писательница-эмигрантка Агата Незауле излагает это лучше: "Никто не хочет слушать о тягостных днях моего прошлого. Люди имеют сотни способов, как тонких так и грубых, чтобы укрепить мое собственное нежелание, рассказывать".111 Ведущий американский психиатр, специалист по женским травмам, доктор Джудит Херман, добавляет: "Говорить о [бурных] переживаниях в половой или семейной жизни, значило навлечь на себя общественное унижение, насмешку и недоверие".112

Объяснение, подчеркивающее взаимодействие мужской нетерпимости и женского нежелания, имело исторический прецедент. Изучая сходные обстоятельства в послевоенной Восточной Германии, занятой советскими войсками, психолог Эрика Хернинг доказывала, что, пока немецкие женщины, которые подверглись насилию со стороны советских солдат в 1945 г., были в общем и целом лояльны к своим мужчинам, и не считали их виновными в насилии, которое они претерпели, мужчины все отрицали и часто обвиняли своих опозоренных и запуганных женщин в дружбе с врагом, современный эквивалент преследования жертвы насилия дважды: терроризированная советскими войсками, жертва насилия, в свою очередь, была подвергнута остракизму своей семьей и обществом.113 Подразумеваемое "согласие" женщины, стать жертвой насилия (примером служил тот факт, что она жила, чтобы сплетничать, вместо того, чтобы умереть в борьбе за свою честь) означала ipso facto, что она сотрудничала с виновником, и заслужила не сострадание, а презрение.

Во всех описанных выше сценариях, есть вполне достаточные комбинации для достижения удовлетворительного, хотя и трагического, объяснения относительно замалчивания вклада женщин, и о гендерном насилии в украинском восстании. Украинские женщины конечно внесли существенный вклад в борьбу Украины, и имеется мало оправданий или объяснений последующего молчания об этом.

Динамика советских карательных операций

Но если справедливости ради сосредоточиться на жертвах, единственно, чтобы объяснить очевидное расхождение советских и украинских оценок? Массовый террор, массовые аресты, заключение, пытка, насилие, все это подпадало под рубрику советской "дезорганизации" родной базы врага. Советское государственное насилие было средством, но не целью: оно не было ни результатом крайностей личностей, ни целью само по себе, но было частью преднамеренной кампании, чтобы разрушить само идентичность местных жителей, вбить клин между организованным сопротивлением и "обществом в целом", и запугать дальнейшие потенциальные действия оппозиции. Два сообщения, взятые дословно из обзора 1946 г. Контрольной комиссии ВКП(б) о первых восемнадцати месяцев борьбы украинской компартии против националистических повстанцев в Западной Украине после войны, показывают до какой степени офицеры МВД/МГБ в Западной Украине использовали насилие в своих собственных личных и оперативных интересах:

Начальник Глинянского райотдела МВД Львовской области Матюхин П.E. в феврале [1946], допрашивая [этническую украинку] Михальскую Е.Г., изнасиловал и жестоко избил ее. Просидев под арестом с 27 января по 18 февраля с.г. Михальская из-под стражи была освобождена [как арестованная на основании] недоказанных обвинений. Матюхиным также было изнасиловано, по крайней мере, четыре других девушки незаконно арестованных: Патернак, Костив, Покира и Степанова. [В каждом случае], они были освобождены после учиненного над ними насилия и издевательства.114

Начальник Богородчанского райотдела МВД Станиславской области Беспалов М.Д. и его заместитель Борисов И.З. в феврале сего года незаконно арестовал гражданок Снытько Марию и Фанегу Прасковью. Во время допроса их избивали, а затем посадили в холодную камеру. После освобождения из-под ареста, от перенесенных побоев Снытько умерла Тело Снитько в течение двух дней находилось в ее квартире, пока оно не было обнаружено соседями, которые угрожали возмездием против тех, кто сделал это в райотделе МВД.115

Насилие было неотъемлемой частью советских методов допроса западно-украинских женщин. В своих дневниках, польский врач Зигмунт Клюковский, вспоминал: "В нашей камере мы могли иногда слышать крики, и громкий вопли тех кого допрашивали.., особенно женщин".116 Точная природа того, что там происходило было подтверждено вескими словами польской заключенной Евгении Свойды: "[Как] женщина я была доведена до отчаяния".117 Латышка, которая пережила шесть месяцев заключения и допросов в далеких 1940-х, и потом молчала о своих испытаниях в течение следующих пятидесяти лет, вспоминала:

Меня допрашивали различными способами, били по всякому, они делали все. Они приводили меня туда, где срывали ногти, где люди корчились на электрических стульях. Они говорили: "С тобой будет то же самое, если ты не скажешь нам, где твои братья и другие". Боже! Что я могла сказать?118

Перед лицом организованного Советами массового террора, местное население было лишено слова, запугано до покорности, часто оставаясь безмолвным десятилетия после окончания насилия. И возможно в этом был, в конце концов, весь смысл советского зверства: дезорганизовать местное население, лишить их любой надежды на эффективное сопротивление советской власти.

Нет лучшей иллюстрации советского использования насилия в качестве тактического оружия в войне чем те, что обнаружены в отчетах советской спецгруппы в Западной Украине: очевидно, специальный замаскированный под повстанцев отряд МГБ регулярно терроризировал местных украинских женщин. Приведем только один из бесчисленных примеров, найденных в делах советских органов:

Ночью 23 июля 1948 г. та же самый спецгруппа [замаскированная под бандитов] из села Подвысоцке, насильно увезли в лес молодую женщину РЕПНИЦКУЮ Нину Яковлевну 1931 года рождения.

В лесу РЕПНИЦКАЯ была подвергнута пыткам.

При допросе РЕПНИЦКОЙ, члены спецгруппы сильно ее били, подвесили ее вверх ногами, всунули палку в ее гениталии, и затем один за другим изнасиловали ее.

В беспомощном состоянии, РЕПНИЦКАЯ была оставлена в лесу, где ее нашел муж и отвез ее в больницу, где РЕПНИЦКАЯ долгое время лечилась.119

Логика? Следуя официально санкционированным процедурам, советские энкаведисты переодевались в повстанцев, затем совершали злодеяния от их имени, надеясь таким образом, возбудить недоверие и антагонизм между отрядами повстанцев и местным населением. В этом контексте, гендерное насилие было целью не само по себе, а тактическим оружием, которое использовало женские тела, для расширения конфликта.

Были ли насильники в советской форме, мелкими должностными лицами местного аппарата, или даже членами советской спецгруппы, совершающей акты гендерного насилия согласно приказу, советские власти сами сыграли критическую роль в создании образа врага, который включал не только украинских мужчин, но также и украинских женщин и детей. Логика советского институционного строительства диктовала образ украинского врага, который оправдал бы насилие против молодых и старых, мужчин и женщин. На встрече тридцати пяти секретарей обкомов, офицеров МГБ и МВД Западной Украины с секретарем Лазарем Кагановичем, Никитой Хрущевым, и министром Украинской государственной безопасности С.Р. Савченко в Львове 23 апреля 1947 г., секретарь Дрогобычского обкома Горобец заметил, что шестьдесят процентов всех местных жителей, обвиненных в украинском национализме в 1946 г. составляли женщины и девушки, и только восемь процентов рядовых местного отряда УПА были женщины.120 Секретарь Станиславского обкома М. Слонь объяснил причину непропорционального сосредоточения на украинских женщинах и детях: "Мы должны репрессировать членов семьи как предателей против нации. Мы должны выслать семейства мятежников как опасную угрозу безопасности государства".121 Логика массовых арестов и массовых депортаций наказывала не только повстанцев, но также и их семьи, друзей, и близких, всех, кто попал к советским карательным органам в качестве "пособников" организованной антисоветской оппозицией. Прибавьте к этому практический результат: в то время как повстанцы мужчины часто умудрялись избежать советского плена, их жены, матери, дочери, родственники и соседи были легко доступны для репрессий, сосредоточенных в руках сталинских органов.

Следствием этого аргумента было то, что, если бы украинской женщины повстанца не существовало, советское государство определенно создало бы ее. Поскольку мы говорим здесь не только об индивидуальные актах насилия, но и о твердом и мощном институциализированном государственном насилии, в котором советские кадры должны были снова и снова превращать абстрактную справедливость в конкретные акты "принуждения". К слову сказать: украинские женщины появляются так часто в качестве врагов в советских данных не только потому, что действительно было так много женщин повстанцев, но также и потому, что имелось много женщин — жертв советской власти. Здесь, как часто бывает, преступление содержало семена для собственного самооправдания и легитимизации: с точки зрения советских органов, украинские женщины были наказаны, потому что они были мятежниками. Говоря другими словами: если их жертвы были виновны, то карательные органы самоочевидно были невиновны в любом преступлении, совершая акты террора против них. Таким же образом, как хорошо одетые женщины иногда обвиняются в привлечении их собственных насильников, так украинские женщины, — по советскому определению — заслуживали любого наказания, которое они принимали из рук советских органов. Для советской власти в Западной Украине, закон мог быть приспособлен так, чтобы узаконить любой акт организованного государством террора.

 

------------------------------------------------------------------------

[1] Claudia Opitz, "Von Frauen im Krieg zum Krieg gegen Frauen: Krieg, Gewalt und Geschlechterbeziehungen aus Historischer Sicht," Homme Vol. 3, No. 1 (1992): 31-44. Ср.: Ruth Seifert: "Военные преступления против женщин имеют символическое значение и должны быть проанализированы внутри символических контекстов нации и гендерной системы". "The Second Front: The Logic of Sexual Violence in Wars," Women's Studies International Forum Vol. 19, Nos. 1-2 (1996): 35-43.

[2] Двумя основными учреждениями советской тайной полиции были Народный комиссариат внутренних дел (НКВД) и Народный комиссариат государственной безопасности (НКГБ). В марте 1946 г., они были переименованы в Министерство внутренних дел (МВД) и Министерство государственной безопасности (МГБ). До 21 января 1947 г., спецгруппы подчинялись Государственному управлению НКВД/МГБ по борьбе против бандитизма (ГУББ).С этого времени, они были переданы под контроль МГБ до реорганизации советской полицейской системы, последовавшей после смерти Сталина в 1953 г.

[3] См. подлинный доклад в кодированной телеграмме из сцены, датированной 27 января 1947. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. R-9478 Главное управление по борьбе с бандитизмом МВД СССР (1938-1950 гг.) (ГУББ МВД/НКВД СССР), oп. 1, д. 888, лл. 111-112; и секретный доклад наркома МВД С. Круглова Сталину, датированный 29 января 1947 г. ГАРФ, ф. R-9401 Министерство внутренних дел СССР, 1934-1960 (МВД СССР), оп. 2, д. 168, лл. 145-146. Это сообщение подтверждено версиями, опубликованных в собственных источниках ОУН. См. Петро Р. Содоль, Українська Повстанча Армія, 1943-1949. Довідник, 2 томи. (New York: Пролог, 1994-1995), I: 64. В этих эмигрантских сообщениях сказано, что Михайло, умер "героической смертью", в то время как ни его жена ни его связная даже не упомянуты.

[4] Архив МВД СССР, ф. 488 Управление внутренних войск МВД Украинского округа, оп. 1, д. 227, лл. 76-95.

[5] Данные советских органов безопасности - проблематичные источники. Для обзора специальных точек зрения, см.: Б.В. Aнаньич, "Историк и источник: Проблемы достоверности и этики"; и Jeffrey Burds, "Ethnicity, Memory, and Violence: Reflections on Special Problems in Soviet and East European Archives", ожидаемом в специальном выпуске of Archivum, "Archival Politics in Dissolving States," William Rosenberg and Nancy Bartlett, eds., 2002.

[6] "Наставление по использованию войск НКВД при проведении чекистско-войсковых операций", НКВД СССР, совершенно секретно, 1944. Из третьей копии машинописного текста, сохраненной в Архиве СБ (Львов, Украина). Согласно его личному досье в ГУББ, майор A.М. Соколов в начале 1946 г. начальник Украинского МВД-ГУББ в Тернопольской области, в том же году был переведен со специальным заданием в Литву, "как лицо, имеющее практический опыт, касающийся организации и работы спецгрупп" — тайные части ГУББ, которые специализировалось во внутренних нелегальных действиях. Специальность Соколова была дезорганизация. См. приказы А.A. Леонтьева, начальника ГУББ, относительно временного перевода Соколова в Литву, датированные 26 марта 1945 г. ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 527, л. 14. О выдающейся роли Соколова, как руководителя советской спецгруппы, замаскированной под подпольных антисоветских боевиков во время послевоенного подавления антисоветских мятежников в Литве, см.: Juozas Daumantas [он же Juozas Luksa], Fighters for Freedom: Lithuanian Partisans versus the U.S.S.R (1944-1947) Second Edition (Toronto: The Lithuanian Canadian Committee for Human Rights, 1975), 81-82; and K. V. Tauras, Guerilla Warfare on the Amber Coast (New York; Voyager Press, 1962), 78-80. Также см. совершенно секретное коммюнике от заместителя наркома МВД В. Рясного генерал-майору МВД Литвы Варташунасу в Вильнюс, 29 июня 1946. ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 527, л. 27.

[7] См.: Jeffrey Burds, "AGENTURA: Soviet Informants' Networks and the Ukrainian Rebel Underground in Galicia, 1944-1948," East European Politics and Societies Vol. 11, No. 1 (Winter 1997): 89-130.

[8] Экстраординарный итоговый доклад был первоначально написан Соколовым собственноручно, хранится в ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 487, лл. 175-199. Впоследствии, доклад был напечатан и вновь был представлен от имени Соколова к Леонтьеву, с сопроводительным письмом Горшкова, успешно представляющего Соколова к медали. См. напечатанный и исправленный доклад ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 487, лл. 212-223. Доклад - резюме того, как Соколов создавал спецгруппу "Быстрый" в Тернопольской области в 1945 г.

[9] Нестор не был арестован в этой операции, но впоследствии был убит Советами в марте 1946. Для биографической информации, см. Содоль, Українська Повстанча Армія, I: 132.

[10] Соколов преднамеренно использовал двойное понимание здесь. Фигура была интересной обычно означает: "Это было интересное лицо". Но здесь и в сообщение о вербовке Наталки, использует сексуальные коннотации, и отсюда двойное значение: "ее фигура была интересная" или "она имела хорошую фигуру".

[11] Для НКВД/НКГБ, "оформление вербовки" был высоко ритуальной процедурой, которая включала требование, чтобы новые новобранцы подписали письменную присягу преданности советской власти, и выбрали специальный полевой псевдоним, новое имя для работы в качестве советских агентов.

Психологически, эта процедура была разработана, чтобы помочь новобранцу освоиться с новым положением. Фактически, это также ставило новобранца под тотальный контроль советских органов: любая утечка информации автоматически вела к смертной казни как подписавшего соглашение, так и его семье и всем кого любил.

[12] Первоначально стойкий к советским попыткам наладить контакт, "Артем" — псевдоним Василия Чижевского — был в конечном счете завербован Советами. Вскоре после этого, в апреле 1945 г., он стал руководителем связи между отрядами УПА под руководством Романа Шухевича и их заграничной базы в Мюнхене, Германия. Путешествуя взад вперед между Галицией и Мюнхеном, Артем был — согласно эмигрантским источникам — захвачен советским МГБ на границе Чехословакии с Западной Германией 4 декабря 1945 г. Фактически, как подтверждает сообщение Соколова, Артем был возможно превращен в советского двойного агента уже в апреле 1945 г.; что означает, что "арест" 4 декабря был возможно нужен только для регулярного отчета перед его советскими контролерами. В любом случае, Артем продолжал работать для Советов до лета 1947 г., когда он был убит в Германии украинской СБ. Для биографических данных Артема, см. Содоль, Українська Повстанча Армія, II: 108-109.

[13] Издано исправленное издание: Є. Штендера і П. Потічний, ред., Тернопільщина. Список упавших героїв української революції в боротьбі з московсько-більшовицьким окупантом за час від 13.3.1944 р. до 31.12.1948 р. (Торонто: Літопис УПА, 1985).

[14] Марта Н., "Жінка в Українському визвольному Русі (З власних спостережень)", Українська Повстанська Армія: Збірка документів за 1942-1950 рр. Ч. 1 (Мюнхен?, 1957), 90.

[15] D. Karov, Interrogation Methods Used by German Counterintelligence in Kharkov, Russia, 1941-1943 (Historical Division of the U.S. Army Europe, Foreign Military Studies Branch, 1953), 14. О мужчинах против агентов женщин на Украине см: pp. 12-13. Declassified by the U.S. Department of Defense on 31 October 1997. MS# P-138.

[16] Ср. 20-страничный анализ методов советских органов безопасности на Западной Украине, озаглавленный “Агентура НКВД/НКГБ в действии”, проведенный Украинской СБ. ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1. Д. 643, лл. 13-24. Единственно полным западно-украинским женским мемуарам недостает обсуждения женского вклада собственными словами, но взамен обсуждают воспоминания героических мужчин. В качестве самого современного примера, см. Марія Савчин, Тисяча доріг (спогади) (Літопис УПА, Том 28) (Торонто - Львів: Літопис УПА, 1995). Точно так же двадцать пять автобиографий женщин – членов украинского подполья, кто пережил 1940-е, которые появились в "Літопис нескореної України: Документи, Матеріали, Спогади", Том 1 (Львів: Просвіта, 1993), только одна обсуждает подробно женское участие. Подавляющее большинство – виктимологические описания писательских тягот в руках советских властей.

Другим знаменитым примером женского служения украинскому национализму является также основан на образе женщин как жертвы: во время восстания заключенных в советском исправительном трудовом лагере в Кенгире в 1953 г., более 150 украинских женщин и девушек, принявших участие в мирной демонстрации были раздавлены до смерти советскими танками, развернутыми для подавления "бунта". Этот случай часто упоминается в украинских и эмигрантских текстах, чтобы продемонстрировать мужество украинских женщин.

[17] Цит. по: Waldemar Lotnik, Nine Lives: Ethnic Conflict in the Polish-Ukrainian Borderlands (London: Serif, 1999), 191.

[18] Для сходного случая, см. познавательное чтение Lynne Viola, "'We Let the Women Do the Talking': Bab'i Bunty and the Anatomy of Peasant Revolt," Peasant Rebels Under Stalin: Collectivization and the Culture of Peasant Resistance (New York: Oxford, 1996), 181-204. Виола объясняет, как сравнительно мягкое советское обращение с женщинами приводило крестьян, к развитию отчетливо женских форм народного восстания, где женщины часто выражали недовольство, в то время как мужчины стояли позади.

[19] Рапорт командира роты УПА Еремы, датированный 21 августа 1944 г., найденный на трупе повстанца роты Орлика, в результате советской перестрелки 24 августа. Последующий перевод был послан подполковником Тарасенко заместителем командира 5-ого Отдела Украинского НКВД. Государственный архив Львовской области (ГАЛО), ф. 3. Львовский обком компартии Украины, оп. 1, д. 70, лл. 56-56 oб.

[20] См. рапорт от 15 августа 1944 из района Лисеца командира повстанцев Кочевика в штаб-квартиру ОУН, впоследствии захваченный НКВД. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 17 Центральный Комитет ВКП(б), оп. 125, д. 336, л. 181.

[21] Zygmunt Klukowski, Red Shadow: A Physician's Memoir of the Soviet Occupation of Eastern Poland, 1944-1956 (Jefferson: McFarland & Co., 1997), 24.

[22] Письмо украинской женщины З.Ф. Шевчук из села Долгое, Меденического района, Дрогобычской области, родственникам в Кировоградскую область, датированное 20 марта 1945 г. Задержано и скопировано военными цензорами. ГАЛО, ф. 5001 Дрогобычский обком компартии Украины, оп. 6, д. 46, лл. 96-96 oб.

[23] Письмо украинской женщины М.С. Васюрко деревни Лышняя, Дрогобычского района и области своему мужу, датированное 4 апреля 1945 г. Задержано и скопировано военными цензорами. ГAЛO, ф. 5001, оп. 6, д. 46, л. 97.

[24] John A. Armstrong, Ukrainian Nationalism, 1939-1945. Третье исправленное издание (Englewood: Ukrainian Academic Press, 1990), 187-188. О гендере и советских партизанах см. подготовительное обсуждение в: Kenneth D. Slepyan, "'The People's Avengers': Soviet Partisans, Stalinist Society and the Politics of Resistance, 1941-1944," Ph.D. Diss., University of Michigan, 1994, 250-265.

[25] Одним из этих новых членов была Mария Савчын (кличка: Маричка), которая оставила обширное воспоминание ее вербовки и последующей службы. См. Марія Савчин, Тисяча доріг (спогади).

[26] ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 135, л. 193.

[27] Очевидно, "Ульяна" изменилась сама и стала советским агентом в июне 1945. Хотя ее агентурные данные были переданы в центральный архив Комитета Государственной Безопасности (КГБ), ее папка агента еще осталась, наряду с информационным примечанием, относительно ее вербовки. Доклад показывает, что она была самым важным агентом, руководимым непосредственно T.A. Строкачем, Народным комиссаром внутренних дел (НКВД) Украины. См. папку и доклад Строкача (датированный 13 июня 1945) в ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 487, лл. 75-76: "Дубликат личного дела агента УЛЬЯНА".

[28] Секретные повстанческие "временные инструкции" на приход Красной Армии на Западную Украину, датированные 7 июля 1944. ГАРФ, ф. R-9478, оп. L, д. 126, л. 234.

[29] РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 336, л. 48.

[30] ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 126, лл. 226-228 oб.; лл. 315-315 oб.

[31] Инструкции из центральной штаб-квартиры ОУН-УПА, датированные 10 октября 1944 г., сохранены в МВД в 'Особых папках' Сталина. Совершенно секретный доклад Берии Сталину был датирован 6 января 1945. ГАРФ, ф. R-9401, оп. 2, д. 92,1. 55. Имеются показатели, что эта "феминизация подполья" была общей во всех областях, которые попали под советский контроль. См. многочисленные упоминания о женщинах в Klukowski, Red Shadow, passim. Eg., p. 41: "Это возможно [главный] контакт... только через женщин-связных".

[32] ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 126, лл. 316-317 oб.

[33] ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 292, л. 15.

[34] ГАЛО, ф. 5001, оп. 7, д. 220, л. 143.

[35] См., например, рукописный полевой рапорт начальнику Шумского районного НКВД капитану Треско от командира операциями НКВД в Шумском районе, офицера Яковлева. Яковлев описывал диверсионный отряд УПА из десяти женщин, вооруженных автоматами и одетых в военную форму, которые иногда выдавали себя за советский партизанский отряд. ГАРФ, ф. R-9478, оп. L, д. 487, лл. 203-203 oб.

[36] Как цитируется в Julie Wheelwright, The Fatal Lover: Mata Hari and the Myth of Women in Espionage (London: Collins & Brown, 1992), 1. Об образах женщин в шпионаже, см. вызывающую работу Christine Bold, "Under the Very Skirts of Britannia: Re-Reading Women in the James Bond Novels," Queen's Quarterly (Summer 1993): 311-328; and Julie Wheelwright, "Poisoned Honey: The Myth of Women in Espionage," Queen's Quarterly (Summer 1993): 291-310. Для резюме женщин, как цели шпионской вербовки, меняя традиционную 'приманку-ловушку' на современного 'шпиона Ромео', см. автобиографию руководителя иностранной разведки Восточной Германии Штази, Markus Wolf, "Spying for Love," Man Without a Face: The Autobiography of Communism's Greatest Spymaster (New York: Random House, 1997), 123-150.

[37] ГАРФ, ф. R-9401, оп. 1, д. 4152, л. 340. Об 'отделах Пруцмана', см.: Perry Biddiscombe, Werewolf! The History of the National Socialist Guerrilla Movement, 1944-1946 (Toronto: University of Toronto Press, 1998).

Напротив, немцы сами очевидно избегали использовать агентов женщин на Востоке: "Агенты-женщины. Боялись что на женщину, как более открытую для немецких предложений, можно было бы также легко повлиять снова другими способами. Также, отрядной дисциплине вредило, когда использовались женщины. Следовательно, F[ront] А[uf] K[laerung] III использовали агентов-женщин только в особых случаях, когда никакое другое решение не могло быть найдено". FAK был ответственен за фронтовую разведку и контрразведку в Абвере. "German Methods of Combating the Soviet Intelligence Services," 3 May 1946, NARA RG 319 Records of the Army Staff, Records of the Office of the Assistant Chief of Staff, G-2, Intelligence. Records of the Investigative Records Repository. Security Classified Intelligence and Investigative Dossiers, 1939-76, NND921046 Heinrich Schmalschlaeger, IRR Box 11, Folders 1-2, 5-6.

Немецкая тактика изменилась к концу войны. "Среди стажеров [для отделений вервольфа] были женщины и большое число членов Гитлер-югенд". NARA, RG319 Records of the Army Staff, Records of the Office of the Assistant Chief of Staff, G-2, Intelligence, Records of the Investigative Records Repository. Security Classified Intelligence and Investigative Dossiers, 1939-76. U.S. Army Interrogation of Josef L. Roosen, 29 May 1945. Extract, 3.

[38] О Западных разведывательных операциях в Западной Украине в течение и после войны, см.: Jeffrey Burds, The Early Cold War in Soviet West Ukraine, 1944-1948, Number 1505 in The Carl Beck Papers in Russian and East European Studies (Pittsburgh: University of Pittsburgh, 2001).

[39] Совершенно секретное коммюнике заместителя начальника шестого Отдела OBB НКВД СССР, майора МГБ Чугунова, 11 ноября 1944 г. ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 381, лл. 164-168. Доклад основан на резюме из допросов членов ОУН-УПА, проведенных в октябре 1944 г.: Петра Дьячишина и Михайло Гачкевича. Для биографических данных, см. Содоль, Українська Повстанча Армія, II: 21. Копия допроса Дьячишина хранится в ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 487, лл. 79-96.

[40] Из совершенно секретного доклада командира пограничного дозора НКВД на Украинском фронте Грушецкому, 6 октября 1944. ГАЛО, ф. 3, оп. 1, д. 70, л. 5 oб.

[41] Из стенографического доклада встречи Хрущева с лидерами советской кампании по умиротворению Западной Украины, 10 января 1945. ГАЛО, ф. 3, оп. 1, д. 191, л. 51.

[42] Это основано на обзоре периодических докладов НКВД Сталину, хранящихся в Государственном архиве Российской Федерации в Москве, составленном В.А. Козловым и С.В. Мироненко, издателями. “Особая папка” И.В. Сталина (Москва, Благовест, 1994). Первой украинской женщиной-шпионом, упомянутой в донесениях Сталину была доктор Мария Коцуба, известная как "Марта", задержанная в Станиславове в феврале 1945 г. "Марта" была дочерью известного украинско-галицийского генерала Первой мировой войны М. Тарнавского. См. ГАРФ, ф. R-9401, оп. 2, д. 93, лл. 54-62, совершенно секретный рапорт, датированный 12 февраля (лл. 55-56).

[43] Для описания "геройского" участия женщин в украинском антисоветском подпольном сопротивление, см. Марта Н. [Галина Савицька-Голояд], Жінка в Українському визвольному русі (З власних спостережень), 88-102; С.Ф. Хмель, Українська партизанка: з крайових матеріалів (Лондон: Вид. Закорд. Організації Укр. Націоналістів, 1959).

Марта Н. также предлагает вниманию многочисленные случаи, когда украинские женщины были замучены из-за нежелания дать информацию о членах подполья. Наиболее современные, см. двадцать пять автобиографических очерков женщин в украинском подполье, опубликованные в Літопис нескореної України: Документи, Матеріали, Спогади, I: 424-640; и пятнадцать биографий повстанцев женщин в Содоль, Українська Повстанча Армія, 1943-1949. Довідник, I: 70-73, 79, 83-84, 104-5, 116-17, II: 10, 20, 26-7, 35-6, 44-5, 81.

[44] Из доклада секретаря Лопатинского райкома Костенко, ГАЛО, ф. 3, оп. 1, д. 195, л. 115.

[45] ГАЛО, ф. 3, оп. 1, д. 195, л. 125. Для подобных данных, см. ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 126, лл. 201-202. Здесь, среди 300 членов банд ОУН-УПА, 80 были женщины.

[46] Рапорт командира роты УПА Еремы, датированный 21 августа 1944 г., найденный на трупе повстанца роты Орлика, в результате советской перестрелки 24 августа. ГАЛО, ф. 3, оп. 1, д. 70, л. 56.

[47] ГАЛО, ф. 3, оп. 1, д. 191, л. 46. Рапорт из Дрогобыча, датированный 27 декабря 1945 г. предлагал реальную популярную поддержку этого мнения. ГАЛО, ф. 5001, оп. 6, д. 53, лл. 233-234.

[48] Выдержка из "Стенограммы совещания секретарей обкомов КПУ(б), нач[альников] облуправлений НКВД, НКГБ, командующих военных округов, от 14 февраля 1946 г." Центральный государственный архив общественных организаций Украины (ЦГАООУ), ф. 1 ЦК Компартии Украины. Особый сектор. Секретная часть, оп. 23, д. 2884, л. 39.

[49] Данные для семи областей Западной Украины, составлены из рапортов в ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 349, л. 1; д. 352, лл. 69-77.

[50] Массовая реакция была суммирована в регулярных докладах. См., например, рапорт секретаря Дрогобычского обкома Олексенко Хрущеву, датированной 27 декабря 1945 г. "О реагировании населения и бандитов на выселение семей бандитов", ГАЛО, ф. 5001, оп. 6, д. 53, лл. 233-234 (1. 233).

[51] Совершенно секретное донесение начальника МВД Круглова Сталину и Берии, датированное 7 февраля 1948 г.. ГАРФ, ф. R-9401, оп. 2, д. 199, лл. 205-209. Западно-украинские семьи были перемещены по резолюции Совнаркома № 35, датированное 8 января 1945 г., касающейся политической высылки или спецпереселенцев. Только в октябре 1947 г. 13,592 сотрудников из органов и вооруженных сил МВД приняли участие в массовых высылках членов семейств подозреваемых активных повстанцев. ГАРФ, ф. R-9401, оп. 2, д. 199, лл. 288-298; ГАРФ, ф. R-9479 Отдел спецпереселенцев НКВД СССР, оп. 1, д. 257 "Сводные статистические данные"; и "Докладная записка о проведенных мероприятиях по обеспечению выселения семей активных националистов бандитов", наркома МГБ Украины Савченко Л. Кагановичу, датированная 14 октября 1947 г. РГАСПИ, ф. 81. Каганович Лазарь Моисеевич (1920-1957 гг.) [1893-1957], оп. 3, д. 129, лл. 226-232.

[52] Наиболее полное исследование относящееся к советской политики депортаций см: В. Алферова, "Государственная политика в отношении депортированных народов (конец 30-х — 50-e гг.)," Дис. канд. ист. наук, М., МГУ, 1998. Cр., Terry Martin, "The Origins of Soviet Ethnic Cleansing," The Journal of Modern History Volume 70, Number 4 (December 1998): 813-861.

[53] Здесь, тексты досье советских органов заметно отличаются от утверждений, представленных в постсоветских мемуарах задержанных украинских женщин. Я, однако, нашел единственный отчет, оставленный задержанной женщиной (или мужчиной), где она признает, что была сломлена в время допроса. Напротив, Советские отчеты подтверждают, что экзекуция была стандартной практикой для заключенных не желавших сотрудничать, и кроме того, большинство заключенных было, как мы и предполагали, сломлены в время советского допроса.

[54] Биографические данные Фои хранятся в материалах дела проваленной НКГБ операции по внедрению против северо-западного сектора ОУН-УПА в 1945 г. ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 643, лл. 237-311. Досье включает донесения Фои НКГБ, плюс расшифровка стенограммы ее допроса украинским подпольем, плюс подобными отчетами двух других арестованных советских двойных агентов. Досье также включает проницательный анализ проваленной операции подполковника В. Константинова, заместителя начальника Первого отдела ГУББ.

В другом месте я описал стержневую роль, сыгранную Апрельской в проваленной советским МГБ операции внедрения в 1944-1945 гг. См. Burds, "AGENTURA", 121-123.

[55] Биографические данные агента Галки взяты из досье агента. ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 487 "Материалы о работе спецгрупп, действовавших в западных областях У[краинской]ССР (1945 г.)," лл. 53-54, 59. Операция проводилась офицером государственной безопасности третьего ранга Рясным, будущим заместителем наркома советского МВД.

[56] Совершенно секретный рапорт капитана советской государственной безопасности Артюнова, датированный 17 апреля 1945 г. ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 487, л. 59.

[57] Совершенно секретный рапорт подполковника ГУББ Гриценко в Ровно Леонтьеву и Задоя в Москву, датированной 22 февраля 1945 г. ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 487, лл. 62-63.

[58] ГАЛО, ф. 5001, оп. 7, д. 220, л. 143.

[59] Слова слушателя Высшей партийной школы в Москве, как сообщил украинский режиссер Александр Довженко в своем дневнике, запись датирована временем между 30 июня – 11 июля 1945 г. Процитировано во Введении к: Літопис УПА, Том 1. Видання Головного Командування УФА (Київ-Торонто: Літопис УПА УПА, 1995), ix, xx. Отрывок первоначально опубликован в: Александр Довженко. "Дневник. 1945, 1953, 1954" // Искусство кино. 1989, № 9: 48.

[60] Из 29-страничного справочника партизана, сделанного в 1942 г. І.І. Здоровенко, Санітарні вказівки в наглих захворюваннях (популярний доклад). Есть несколько тусклых копий в Государственном историческом архиве Львова (ГИАЛ), ф. 201, оп. 1, д. 269. Эта часть основана на версии, находящейся на лл. 32-47. Цитата на л. 46.

И.И. Здоровенко был одним из псевдонимов Василия Кука, высокопоставленного офицера ОУН-УПА. Хотя он проповедовал самоубийство, а не сдачу в плен, Кук был сам захвачен живым, отсидел 25 лет в советских тюрьмах,* и был выпущен после отбытия всего

* Це неточність. Василь Кук, який очолив УПА після загибелі Романа Шухевича, був схоплений у 1954 р., відбув 6-річне ув'язнення в 1954-1960 рр., а після написання "покаянного" листа — звернення до членів ОУН на Заході в 1960 р. — звільнений. У 1961-1972 рр. працював як історик-архівіст у Києві, з 1980 р. — на пенсії. Сьогодні очолює дослідницький відділ Всеукраїнського братства ветеранів ОУН-УПА. Детальніше про Василя Кук див. напр. його інтерв'ю: Александр Гогун, Украинская Повстанческая Армия в воспоминаниях последнего главнокомандующего ("Новый Часовой", СПб., № 15-16, 2004); Янина Соколовская, Последний бандеровец ("Известия", октябрь 2003).
срока в 1972. Он все еще живет сегодня в Киеве, Украина.

[61] Инструкции ОУН-УПА, датированные 10 октября 1944 г., переведены и скопированы МВД для "Особых папок" Сталина. ГАРФ, ф. R-9401, оп. 2, д. 92, л. 52. Курсив в оригинале.

[62] Пример изменения роли женщин в время нужды или кризиса, затем возвращение назад к традиционным антагонизмам после окончания кризиса, рассматривалось в многочисленных исследованиях роли женщин в социальных движениях. Лучшие из большого количества работ по этой теме, написаны Joan B. Landes, Women and the Public Sphere in the Age of French Revolution (Ithaca: Cornell University Press, 1988). Ландес показывает, что возможности французских женщин увеличились на баррикадах революции, но те же самые женщины, как ожидалось, должны были вернутся к традиционным гендерным ролям, в случае победы революции.

[63] Инструкции, найденные на трупе ОУНовца, убитого в перестрелке ночью 27 мая 1945 г. в Калушском округе. ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 292, л. 66.

[64] ЦГАООУ, ф. 1, оп. 23, д. 2968, л. 203.

[65] Yuriy Tys-Krokhmaliuk, UPA Warfare in Ukraine: Strategical, Tactical and Organizational Problems of Ukrainian Resistance in World War II (New York, 1972), 284.

[66] Из "Инструкции отрядов самообороны", копия которого была послана наркомом НКВД Украинской ССР Рясным к Л. Берии в совершенно секретном докладе, датированном 1 декабря 1944. ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 292, лл. 319-324 (1. 324).

[67] ЦГАООУ, ф. 1, оп. 23, д. 2967, л. 45.

[68] ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 292, лл. 29 oб. Цит. по: Burds, "AGENTURA", 104.

[69] ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 128, л. 227.О следующих приказах, см. свидетельство бывшего учителя, и офицера ОУН Петра Микитенко, в советской расшифровке стенограммы допроса датированного 20-25 маем 1944 г.: "В ОУН существует принцип вождизма. Приказ командира - закон для его подчиненных". ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 134, л. 36.

[70] О повстанческих террористических отрядах вообще, см. дискуссию автора в "AGENTURA", 104-111.

[71] ГАЛО, ф. 3, оп. 1, д. 212, л. 114.

[72] Там же, л. 156 oб.

[73] Письмо, запрещенное военными цензорами. Из села Добряны, Стрыйского района, Дрогобычской области, датированное 9 сентября 1946 г. ГАЛО, ф. 5001, оп. 7, д. 219, л. 120 oб.

[74] Имя фактически украинское, что предполагает, чтобы она была возможно результатом смешанного брака: мать русская, отец украинец [или восточный украинец]; или что она была русской, замужем за украинцем. Такие смешанные семьи часто были подозреваемы повстанцами в просоветском сотрудничестве.

[75] ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 126, лл. 327-328. В 1939 г., село Розваж — Золочевского района, Львовской области — имело население 1050. Интересно, что автором обвинения была женщина. В сходной ситуации, белым женщинам американского юга членство в Ку-Клукс-Клан формально запрещались, но тем не менее Клан пользовался их поддержкой до конца. См.: White Women and Klan Violence in the 1920s: Agency, Complicity and the Politics of Women's History," Gender and History Volume 3, Number 3 (Autumn, 1991): 285-303. Сходство лежит в факте, что тогда Клан был "крупнейшим военизированным движением правого толка в американской истории".

[76] ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 126, л. 329.

[77] См. совершенно секретную расшифровку стенограммы допроса Иосифа Панькова, референта СБ в городе Львове и одновременно резидента германской контрразведки (организации Гелена), проведенный подполковником НКВД. Задоя 28 октября — 2 ноября, 1944 г. ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 135, лл. 156-246 (лл. 183-184).

[78] Ibid., л. 182. В случае Панькова, очевидно применялись другие формы принуждения, чтобы заставить его свободно высказаться во время допроса. "Я не имею в виду скрывать что-нибудь от органов НКВД, так как я понимаю, что от этого зависит не только моя собственная жизнь, но — и то, что тревожит меня — жизнь моей семьи" (л. 157).

[79] ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 128, л. 226.

[80] ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 128, л. 228.

[81] ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 128, л. 228.

[82] Совокупные данные подсчета жертв повстанческого террора не обеспечивают статистику по гендеру. Эти данные основаны на подсчетах, полученных из оперативных рапортов и списков подозреваемых за 1946-1948 гг.

[83] ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 128, л. 227.

[84] Об осквернении трупа, см. Burds, "AGENTURA", 104-111. Советские отчеты вообще не включают информацию, которая позволила бы подробное изучение специфических гендерных форм осквернения трупа. См. материалы по Боснийскому геноциду в: Natalie Nenadic, "Femicide: A Framework for Understanding Genocide," in Diane Bell and Renate Klein, eds. Radically Speaking: Feminism Reclaimed (Melbourne: Spinifex, 1996), 456-464.

[85] Совершенно секретный доклад начальника ГУББ Украины полковника Сергиенко в Киев, июль 1948 г. ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 1285, лл. 19-26. Первоначальное открытие гарантировало быструю посылку совершенно секретной телеграммы от заместителя наркома МВД Украинской ССР генерал-майора Булыги к наркому МВД СССР С. Круглову в Москву, датированной 24 июня 1948 г. ГАРФ, ф. R-9401, оп., 1, д. 2973, лл. 152-153. В верху телеграммы карандашом Круглов написал: "Т[оварищ] Серов. Пр[ошу] встретится со мной. Круглов". Эта сообщение показывает важность дела. Имелся последующий совершенно секретный итоговый доклад наркома Украинского МВД Строкача для наркома МВД СССР Круглова, датированный августом 1948 г. ГАРФ, ф. R-9401, оп., 1, д. 2973, лл. 283-286. На первой странице этого доклада, будущий председатель КГБ Иван Серов написал: " Т[оварищу] Давыдову. Ознакомьтесь сами [с этим документом], и покажите Т[оварищу] Круглову. [подписано] И. Серов. 30. VIII. 48".

[86] Подписанное признание Кузьмы Kеньо от 24 июня 1948 г., передано шифрованной телеграммой в Москву. ГАРФ, ф. R-9401, оп., l, д. 2973, л. 152.

[87] Согласно советским судебным патологоанатомам, ни один из трупов не носил следов сексуального насилия. Арестованные позже признались, что тела были раздеты, чтобы затруднить идентификацию.

[88] Суммировано из данных в ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 1285, лл. 20-21.

[89] Судебные специалисты полагают, что такой вид убийства указывает на две возможности: засада, или собственный дискомфорт убийцы при совершение насилия. Так как в каждом случая убийство был совершено в присутствии нескольких человек, маловероятно, что засада была бы необходимой частью способа казни. Судебные патологи полагают, что акт насилия был неприятен обвиняемому, который убивал сзади — вне поля зрения жертвы — чтобы не встретить глаза женщины, приговоренной к уничтожению. Это важное различие. Это предполагает, чтобы убийцы СБ просто следовали приказам, убивая женщин, приговоренных к ликвидации другими. Они не были отрядом садистов, но солдатами, выполняющими долг. О ритуалах насилия как показателя позиции обвиняемых и мотивах, см. содержательное современное исследование американского эксперта, John Douglas, Mind Hunter: Inside the FBI's Elite Serial Crime Unit (New York: Scribner, 1995).

[90] ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 1285, л. 22.

[91] Из совершенно секретного резюме запрещенных писем в Дрогобычской области за период 1-19 сентября 1946 г., от генерал-лейтенанта МГБ. Воронина секретарю Дрогобычского обкома, датированного 3 октября 1946 г. ГАЛО, ф. 5001, оп. 7, д. 279, лл. 119-121 oб. (120 oб.). Этот доклад состоял из 98 примеров украинской "бандитской" деятельности из 21,325 фрагментов почты, прочтенных цензорами МГБ.

[92] ЦГАООУ, ф. 1, оп. 23, д. 2968, л. 54.

[93] Zygmunt Klukowski, Diary from the Years of Occupation, 1939-1944 (Urbana: University of Illinois Press, 1993), 77. Для интересного сравнительного аспекта "евреи-женщины" — женщины доносчики в нацистской Германии, см. Helga Schubert, Judasfrauen: Zehn Fallgeschichten weiblicher Denunziation im Dritten Reich (Munich: DTV, 1990). Я благодарен Элисон Флейг из Гарвардского университета, которая обратила мое внимание на эту работу.

[94] Напротив, недавнее исследование обнаружило, что более чем девяносто процентов доносов в восточногерманскую Штази было выдвинуто мужчинами. См.: Timothy Garton Ash, "Comparative Horrors," London Review of Books, 19 March 1998, 18-20; and Gisela Diewald-Kerkmann, "Politische Denunziation — Eine 'Weibliche Domane'? Der Anteil von Mannern und Frauen unter Denunzianten und Ihren opfern," 1999: Zeitschrift für Sozialgeschichte des 20. und 21. Jahrhunderts Volume 11, Number 2(1996): 11-35.

[95] Для успешного сравнительного анализа обвинений, см.: Sheila Fitzpatrick and Robert Gellately, eds., Accusatory Practices: Denunciation in Modern European History, 1789-1989 (Chicago: University of Chicago Press, 1997).

[96] Грушецкий Хрущеву, датировано 17 июля 1945 г. ГАЛО, ф. 3, оп. 1, д. 212, л. 170. Для сходных наблюдений, см. ежемесячно доклады относительно борьбы против бандитизма в Западной Украине, ЦГАООУ, ф. 1, оп. 23, д. 1741, лл. 42-48 (л. 46).

Для сравнительного аспекта женской cтратегии выживания, см. проницательную работу Annamarie Troger, "Between Rape and Prostitution: Survival Strategies and Changes of Emancipation for Berlin Women after World War II," in Judith Friedlander, et. al., eds. Women in Culture and Politics: A Century of Change (Bloomington: Indiana University Press, 1986).

[97] Выдержки из совершенно секретного специального коммюнике начальника НКГБ Львовской области Воронина Грушецкому, датированного 19 ноября 1944 г. ГАЛО, ф. 3, оп. 1, д. 212, л. 169.

[98] ГАЛО, ф. 3, оп. 1, д. 212, лл. 169-170. Cр., несколько подобные утверждения на лл. 168-174. О более глубоких значениях объединений, которые ставят себе в заслугу обман посторонних, см. дискуссию в: Perez Zagorin, Ways of Lying : Dissimulation, Persecution, and Conformity in Early Modern Europe (Cambridge: Harvard University Press, 1990); and James C. Scott, Domination and the Arts of Resistance: Hidden Transcripts (New Haven: Yale University Press, 1990).

[99] ГАЛО, ф. 3, оп. 1, д. 212, л. 169-170.

[100] ГАЛО, ф. 3, оп. L, д. 212, лл. 115-116.

[101] ГАЛО, ф. 3, оп. 1, д. 212, лл. 171-172.

[102] ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 128, л. 227 oб.

[103] См. резюме и отрывки от их последующих признаний в: ГАРФ, ф. R-9478, оп. 1, д. 128, лл. 225-230, датированные 26 декабря 1944 г.

[104] См. рапорт от 15 августа 1944 г. командира повстанцев Лисецкого района Кочевика в штаб-квартиру ОУН, впоследствии захваченный НКВД. РГАСПИ, ф. 17, оп. 125, д. 336, л. 181.

[105] Марія Савчин ("Марічка"), Тисяча доріг (спогади).

[106] Инструкции ОУН-УПА от 10 февраля 1946 г., призывающие к бойкоту выборов в Верховный Совет, ЦГАООУ, ф. 1, оп. 23, д. 2968, л. 216.

[107] Wanda Poltawska, And I Am Afraid of My Dreams (London: Hodder & Stoughton, 1964), 107.

[108] Gerda Lerner, The Creation of Patriarchy (New York: Oxford University Press, 1986), 80.

[109] Lotnik, Nine Lives, 66-67. Хотя он был польский партизан, Лотник пояснил, что такие описания могли применяться в равной степени к резне, причиненной обеими сторонами, как украинцами, так и поляками: "Этнические украинцы, несут ответственность за уничтожение целой польской колонии, поджоги домов, уничтожение тех жителей, которые не смогли убежать и изнасилование женщин, которые попали в их руки, без разбора молодых и старых. Это был образец их поведения восточнее Буга [реки], где десять тысяч поляков были изгнаны или убиты. Мы приняли ответные меры, нападая на большое украинское село и... уничтожили женщин и детей. Некоторые из [наших людей] были так полны ненавистью после потери всей своей семьи в результате украинских нападений, что они поклялись, что возьмут око за око, зуб за зуб.... Это было как наращиваемая борьба. Каждый раз большее количество людей уничтожалось, большее количество домов сожжено, большее количество женщин изнасиловано" (65). Cр., Beverly Alien, Rape Warfare: The Hidden Genocide in Bosnia-Herzegovina and Croatia (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1996).

[110] Jim Hopper, "Factors in the Cycle of Violence," Journal of Traumatic Stress (1996): 721-743. Получив из обширного сравнительного изучения статистики данные о криминальных насилиях и убийствах в 110 нациях, начиная с 1900 г., социологи Дэн Арчер и Розмари Гартнер обнаружили, что частота семейного насилия резко увеличивается после войн. См. их заметное исследование: Violence and Crime in Cross-National Perspective (New Haven: Yale University Press, 1984-1987).

[111] Nesaule, Woman in Amber, 9.

[112] Judith Herman, M.D. Trauma and Recovery: The Aftermath of Violence — from Domestic Abuse to Political Terror (New York: Basic Books, 1992, 1997), 4; Katherine R. Jolluck, "Gender, Identity and the Polish Experience of War, 1939-1945," Ph.D. Diss., Stanford University, 1995, 160-61.

[113] Erika M. Hoerning, "The Myth of Female Loyalty," Journal of Psychohistory Volume 16, Number 1 (1988), 19-46. Cp., Elizabeth Heineman, "The Hour of the Woman: Memories of Germany's 'Crisis Years' and West German National Identity," American Historical Review Vol. 101, No. 2 (April 1996): 354-395. О советских насилиях в Восточной Германии, см.: Norman Naimark, The Russians in Germany: A History of the Soviet Zone of Occupation, 1945-1949 (Cambridge: Belknap Press, 1995), 69-140. Cp., Meinhard Stark, "Ich mufi sagen wie es war" Deutsche Frauen des GULag (Berlin: Metropol-Verlag, 1998).

После сорока пяти лет молчания, Aлина Полкз венгерский детский психолог из Трансивальнии, рассказала в своих мемуарах, впервые изданных в 1991 г., что она была изнасилована сотни раз советскими солдатами в 1945 г. По мнению Полкз, советские солдаты применяли особенно зверские репрессии к женщинам, подозреваемых в сотрудничестве с немцами: "Русские, после изнасилования, отрезали ножами грудь у женщин, которые сожительствовали с немцами". Затем следовали ритуальные сцены унижения, где женские головы были обриты, и потом они проводились по местным улицам, под градом насмешек и оскорблений со стороны их бывших соседей. A Wartime Memoir: Hungary, 1944-1945 (Budapest: Corvina, 1991-1998), 65.

[114] Совершенно секретный доклад Н. Гусарова, инструктора ЦК ВКП(б) секретарям Центрального комитета ВКП(б), Сталину, Жданову, Кузнецову, Патоличеву и Попову, "Недостатки и ошибки в идеологической работе КП(б) У[краины]," 13 августа 1946 г., РГАСПИ, ф. 17, оп. 122, д. 137, л. 44.

[115] РГАСПИ, ф. 17, оп. 122, д. 137, лл. 44-45.

[116] Klukowski, Red Shadow, p. 148; Cр., материал в: Jan Tomasz Gross, Revolution from Abroad: The Soviet Conquest of Poland's Western Ukraine and Western Belorussia (Princeton: Princeton University Press, 1988), 181.

[117] Из доклада 1940 г. Jolluck, "Gender, Identity and the Polish Experience of War," 142. О советском допросе польских женщин, см. Jolluck, 87-190.

[118] Из интервью в 1990-х медицинского антрополога Виеды Скултанс, как цитируется в: The Testimony of Lives: Narrative and Memory in Post-Soviet Latvia (New York and London: Routledge, 1998), 137.

[119] ЦГАООУ, ф. 1, оп. 16, д. 68, лл. 10-17. Текст доклада и обсуждение более широких рассмотрений, см. Burds, "AGENTURA", 129-130.

[120] "Протокол о совещании секретарей обкомов и начальников облуправлений МГБ западных областей СССР", РГАСПИ, ф. 81, оп. 3, д. 128, лл. 150-171 (л. 155).

[121] Там же, л. 153.